Реки Лондона - Страница 59

— А дротики и не нужны, — сказал я. — Каждую минуту, пока длится секвестрация Лесли, мы можем ожидать, что по воле Генри Пайка ее лицо распадется на части. Чтобы колдовать, нужно иметь ясное сознание. Мозг должен работать. Но стоит отключить некую его часть — и, готов спорить, Генри не сможет использовать магию. Тогда лицо Лесли останется таким, каким его создал Господь.

По лицу доктора я видел — он понимает, что я прав.

— Но как же быть? — спросил он. — Не можем же мы погрузить ее на неопределенный срок в искусственную кому.

— Мы выиграем время, — убеждал его я. — Время, за которое Найтингейл поправится, я смогу снова добраться до библиотеки в «Безумии», Генри Пайк умрет от старости — или… что там происходит с призраками… развоплотится?

Доктор Валид вышел, ворча себе под нос, и вскоре вернулся с двумя одноразовыми шприцами в стерильных упаковках с маркировкой «Биологически опасный препарат» и надписью «Беречь от детей».

— Раствор гидрохлорида эторфина, — сказал он. — Дозировка достаточная, чтобы усыпить женщину весом до шестидесяти пяти килограммов.

— Действует быстро? — спросил я.

— Его используют для усыпления носорогов, — ответил доктор, протягивая мне другую упаковку, в которой было еще два шприца. — Это наркан — противоядие. Если вы ввели себе эторфин, то непосредственно перед тем, как вызвать скорую, примите наркан. И проследите, чтобы врачам в руки попала вот эта карточка.

Он дал мне карточку, еще теплую после ламинатора. Надпись большими буквами, аккуратно выведенная доктором, гласила: «Внимание! Я дурак и ввел себе эторфина гидрохлорид». Далее следовал перечень необходимых процедур — в основном восстановление жизненных функций, в том числе такие героические действия, как массаж сердца и искусственное дыхание.

Спускаясь на лифте в приемную, я нервно одергивал куртку, повторяя про себя, что шприцы с транквилизатором лежат в левом кармане, а с противоядием — в правом.

Беверли ждала меня под знаком «стоянка запрещена». На ней были брюки-карго защитного цвета и короткая черная футболка с надписью поперек груди «Пиво Тут» и стрелкой вниз.

— Та-дам! — возгласила она, демонстрируя свой автомобиль. Это оказался канареечно-желтый кабриолет «Мини-купер S» с нагнетателем сзади и безопасными самонесущими шинами. То есть самый выпендрежный автомобиль, на каком только можно ездить по центру Лондона без риска не вписаться в стандартное парковочное место. Я с энтузиазмом согласился, чтобы она вела сама: определенные принципы у меня все же есть.

Было довольно жарко для конца мая. В такую погоду самое то ездить по городу на кабриолете, и впечатление не портило даже облако выхлопных газов, сопутствующее плотному потоку машин. Плюс лондонских пробок состоит в том, что среднестатистическому водителю просто не удастся развить скорость, достаточную для неумного маневра с летальным исходом. И когда мы встали намертво там, где это происходит всегда, — в конце Тауэр-стрит, — я оказался перед извечным выбором: выйти и пойти пешком либо сидеть и ждать.

Снова позвонил Лесли — но ее телефон переадресовал звонок на голосовую почту. Тогда связался с Белгравией, и там меня соединили со Стефанопулос на ее гарнитуру «Эрвейв». На случай, если линия прослушивается, сержант, как и положено, велела мне возвращаться и ждать распоряжений. И только потом сообщила, что последний раз видела Сивелла и Лесли, когда они направлялись в Королевскую Оперу. Я ответил, что приказ понял и возвращаюсь. Это отнюдь не могло убедить ни Стефанопулос, ни тех, кто, возможно, нас слушал, — зато запись этого разговора в случае чего вполне годилась для демонстрации на судебном заседании.

После Нью-Оксфорд-стрит пробка немного рассосалась, и я попросил Беверли двигаться дальше в сторону Энделл-стрит.

— Когда доберемся, держись подальше от Лесли, ясно?

— Ты что, считаешь, я способна ее заколдовать?

— Я считаю, она способна поглотить всю твою магию.

— Что, правда?

Я не мог сказать точно. Но знал, что genii locorum вроде Беверли берут магию откуда-то из окружающей среды. И, соответственно, служат лакомой добычей для призраков-вампиров — таких, как Генри Пайк. Возможно, конечно, что у них против таких штук есть некий врожденный иммунитет и волноваться не о чем, но я не мог утверждать наверняка.

— Правда.

— Вот блин, — сказала она. — Я думала, мы друзья.

Я хотел сказать что-нибудь ободряющее, но слова застряли в глотке, когда Беверли пулей рванула по односторонней улице мимо спорткомплекса «Оазис». Причем я не заметил, чтобы она хоть как-то считалась с другими участниками движения или вообще обращала на таковых внимание.

— Лесли тебе друг, — сказал я. — А вот Генри Пайк — нет.

Толпы отмечающих наступление пятницы вываливались из пабов и кафе и рассредоточивались по тротуарам. На несколько часов Лондон обрел ту самую атмосферу, по которой так тоскуют владельцы уединенных вилл в Тоскане.

Дорога сужалась, и неотвратимо близилась перспектива сбить какого-нибудь пешехода. Это даже Беверли заставило поспешно убрать ногу с акселератора.

— Осторожно, — сказал я, — люди же ходят.

— Ха! — фыркнула Беверли. — Люди не должны пьянствовать и одновременно ходить.

Мы проехали небольшую кольцевую развязку у Лонг-акр и еще раз тормознули, дабы не врезаться в очередную толпу выпивох возле «Головы Кембла» на углу. Потом выехали на Боу-стрит и прибавили газу. Возле здания Оперы не было ни полицейских машин, ни пожарных, ни еще какого-либо аварийного спецтранспорта, из чего мы заключили, что добрались вовремя. Беверли заехала на неработающую парковку напротив Оперы.

— Не выключай мотор, — попросил я, выходя из машины. Не то чтобы я предвидел поспешное отступление, просто только так можно было заставить Беверли остаться в машине — и, соответственно, в безопасности. — Если полицейские будут пытаться тебя выдворить, назови им мое имя и скажи, что я внутри, выполняю задание.

— Сработает это, как же, — передернула плечами Беверли, однако осталась в машине, чего я и добивался. Перебежав дорогу, я приблизился к главному входу и, толкнув одну из массивных дверей из стекла и красного дерева, вошел внутрь. После яркого солнечного света атриум показался мне темным и прохладным. У дверей в стеклянных витринах стояли манекены в костюмах из разных спектаклей. Я прошел мимо, к внутренним дверям, ведущим в фойе. И тут мне навстречу хлынула толпа. Я поспешно огляделся в поисках причины такого внезапного исхода. Зрители шли быстро и явно стремились к некоей цели, однако паники среди них не наблюдалось. Потом до меня дошло: начался антракт, и курильщики торопились прочь из зала, чтобы принять дозу никотина.

И точно: из дверей с надписью «партер» текла толпа, направляясь в туалеты и бар — очевидно, именно в таком порядке. Оставаясь на месте, я наблюдал за выходящими. Заметил Сивелла — человека таких габаритов трудно не заметить. Что же касается внешнего вида любителей оперы, то я был разочарован: все они, конечно, были одеты дорого и стильно, но повседневно. Лишь несколько вечерних платьев хоть как-то оживляли общую картину. Я ожидал гораздо большего. Поток зрителей между тем стал редеть, я влился в него, и он понес меня влево, мимо раздевалки и лестницы, к центральному ресторану. Это был, судя по табличке, «Ресторан Первого яруса». Он представлял собой несколько тысяч кубометров сосновой древесины и чугунный каркас в викторианском стиле. Созданный для обслуживания толпы в антракте, когда тысячи слегка поддатых театралов устремляются отполировать поглощенную музыку порцией джина с тоником, он состоял из просторных зон отдыха с мягкой мебелью и сияющими медными светильниками. Стеклянно-металлическая арка крыши была выкрашена в белый. Как будто вокзал «Сент-Панкрас» взялась реставрировать компания «ИКЕА». Если бы Паровозик Томас жил в Швеции, его гостиная выглядела бы примерно так же.

Но тогда он вряд ли оставался бы таким же веселым.

В шести метрах над рестораном находились балконы — они тянулись по всему периметру стен и были достаточно широкими: там помещались стулья и столики с белыми льняными скатертями и серебряной посудой. Людей на балконах было меньше — большинство не стало подниматься, а двинулось напрямик к бару, стремясь до начала второго отделения влить в себя как можно больше джина. Я направился к первому лестничному пролету, рассчитывая, что сверху обзор лучше. На середине лестницы вдруг почувствовал, что общий настрой толпы в баре меняется. То есть не то чтобы почувствовал, а скорее услышал, тихо и неясно, словно отдаленный собачий лай поздней ночью.