Реки Лондона - Страница 58

В Лесли я ничего странного не ощущал. Интересно, можно ли как-то скрыть «секвестрацию»? Или, может, просто я не столь восприимчив, как рассчитывал? Найтингейл не раз говорил мне, что искусство отличать вестигии от капризов собственного сознания достигается и совершенствуется на протяжении всей жизни. Я уже решил, кому можно доверять, — но исключать их из списка подозреваемых было бы страшной ошибкой.

После душа я подошел к зеркалу и некоторое время смотрел на свое отражение, собираясь с духом. Потом наконец решился открыть рот и внимательно осмотреть. Потом закрыл глаза и надавил пальцами на щеки. Никогда в жизни так не радовался, щупая свои коренные зубы. Ибо теперь точно знал, что мое лицо Генри Пайк не разрушил. Пока.

Я загрузил ХОЛМС-2 и ввел свой логин и пароль. То есть номинально они, конечно, были не мои, а Найтингейла, и должны были утратить силу, как только он потерял дееспособность. Но, очевидно, отключить их просто ни у кого не дошли руки: халатность — еще одна ключевая характеристика цивилизации и, как следствие, бюрократии. Я начал с самого первого случая — с убийства Уильяма Скермиша в Ковент-Гардене 26 января.

На поиски у меня ушло три часа и две чашки кофе. Я нашел то, что искал, просматривая материалы по делу Фрамлина. Все началось с того, что курьер-велосипедист был сбит на Стрэнде и доставлен в Университетский госпиталь для оказания первой помощи. Еще на месте происшествия, пока ехала скорая, он успел дать показания констеблю в форме. Сообщил, что водитель автомобиля обогнал его и практически спихнул с дороги. Лесли мне сказала, что ДТП произошло на участке, который не просматривается уличной камерой видеонаблюдения (что бывает крайне редко). Однако в официальном отчете говорилось, что курьера сбили рядом со станцией «Чаринг-Кросс». А на железнодорожных станциях Лондона непросматриваемых участков, так называемых слепых пятен, нет с тех пор, как ИРА в девяностые огласила свои законные требования. Я залез в самые недра архива ХОЛМС-2, куда какой-то истинный маньяк из Отдела расследования убийств загрузил абсолютно все записи со всех камер от Трафальгар-сквер до Олд-Бейли. Ни одна из них не была четко озаглавлена. И я извел по крайней мере полтора часа, чтобы найти нужную. Курьер не смог сказать, что за автомобиль подрезал его, но на записи было четко видно: к обочине его прижала потрепанная «Хонда Аккорд». Разрешение видео не позволяло разглядеть ни водителя, ни номер автомобиля, но я, еще до того как проследил его движение до камеры с высоким разрешением у светофора рядом с Трафальгар-сквер, уже понял, кто за рулем.

Все было ясно. Она находилась у дома Коппертауна, когда хозяин убивал свою жену и ребенка, присутствовала в кинотеатре в момент конфликта, а также на улице во время нападения на доктора Фрамлина. И была с нами, когда мы обсуждали план операции у Королевской Оперы. И, вовремя явившись туда вместе с группой быстрого реагирования, забрала пистолет.

Итак, главным подозреваемым была Лесли Мэй. Она стала безвольной марионеткой, в чье тело вселился Генри Пайк, частью его безумного спектакля хаоса и ярости. Я только не мог понять, была ли она ею с самого начала, с той ночи, когда Уильям Скермиш лишился головы, а я повстречал Николаса Уоллпенни. И тут вспомнил про Прелестную Полли из оригинального текста Пиччини — безмолвную девицу, с которой Панч крутит роман после того, как расправился с женой и ребенком. Он страстно целует ее, а она «совсем не против». Потом он поет: «Когда б все жены мира в моей бы были воле, я всех бы их убил ради Прелестной Полли».

Как-то раз в Ковент-Гардене мамаша потеряла сына. Она была англичанкой до мозга костей в старом понимании этого выражения: отлично сидящий сарафан в цветочек и сумочка, со вкусом подобранная к нему. Она отправилась в Вест-Энд за покупками и намеревалась заодно посетить Музей транспорта. Немного отвлеклась, засмотревшись на витрину магазина, а когда снова повернулась к своему шестилетнему сыну, того уже и след простыл.

Я очень хорошо помню ее лицо, когда она нашла нас. Внешне — само спокойствие, и губы чопорно поджаты, как и положено истинной британке. Но ее выдавал бегающий взгляд — она явно из последних сил сдерживалась, чтобы не броситься во все стороны сразу. Я старался успокоить ее, в то время как Лесли связалась с участком и приступила к организации поисков. Не помню, что я ей говорил, — наверное, просто какие-то слова утешения. Но видел, что ее трясет, пусть и почти незаметно, и понимал, что вот здесь и сейчас, на моих глазах, рушится жизнь человека. Пацан спустя пару минут вернулся обратно — его привел один добросердечный клоун откуда-то с задворков площади у церкви актеров. Когда они появились, я смотрел на безутешную мать. И на моих глазах по ее лицу разливалось облегчение, а страх и тревога отступали. И в конце концов передо мной снова оказалась строгая и практичная дама в сарафане и добротных кожаных босоножках.

Вот теперь я понял этот страх — не за себя, а за кого-то близкого. Лесли подверглась секвестру, и Генри Пайк сидит у нее в голове уже три месяца. Я стал вспоминать, когда в последний раз видел ее. Было ли в ее лице что-то странное? А потом перед глазами возникла ее улыбка — широкая, искренняя, во все тридцать два. Улыбалась ли она в последнее время? Наверное, да. Если Генри Пайк применил к ней «Диссимуло», сделал из нее Пульчинеллу, тогда она, конечно, никак не могла обнаружить, что ее зубы разрушены. Как изгнать из ее головы Генри Пайка, я не представлял. Но понимал, что если доберусь до нее прежде, чем дух-выходец уничтожит ее лицо, то буду по крайней мере знать, как это предотвратить.

К тому моменту, как доктор Валид вернулся к себе в кабинет, у меня уже был готов план.

— Каков же он? — поинтересовался доктор.

Я изложил ему свой план, и он счел его не менее безумным, чем предыдущий.

Первым делом нужно было найти Лесли. Это я проделал без труда — позвонил ей на мобильный и спросил, где она.

— Мы в Ковент-Гардене, — был ответ.

«Мы» — это она, Сивелл и еще как минимум половина отдела расследования убийств. Старший инспектор явно решил не изменять старой доброй полицейской традиции действовать по принципу «не знаешь, что делать, — заставь работать всех». И теперь его подчиненные прочесывали площадь у церкви актеров, после чего намеревались еще бегло осмотреть здание Оперы.

— Чего он хочет? — спросил я.

— Во-первых, попытаться устранить возможные последствия, — ответила Лесли. — А во-вторых, мы ждем тебя, если ты не забыл.

— Мне надо было кое с чем разобраться, — сказал я. — Главное — не делай сейчас никаких глупостей.

— О чем ты, — усмехнулась Лесли. — Это же я.

Если бы.

Теперь мне нужно было где-то найти машину. Я позвонил Беверли на ее водонепроницаемый телефон в надежде, что она не резвится сейчас в глубинах Темзы где-нибудь под Тауэрским мостом — или чем там еще речные нимфы занимаются в свободное время. На втором гудке она взяла трубку и сразу же потребовала объяснить, что такого я сделал ее сестре.

— Она расстроена, — сказала Беверли.

— Да неважно, забей, — сказал я, — мне машина нужна, можешь одолжить?

— Только если возьмешь меня с собой, — заявила она. Я этого ожидал, да, честно сказать, на это и рассчитывал. — Или гуляй пешком.

— Ладно, так и быть, — с притворным недовольством проговорил я.

Она пообещала подъехать через полчаса.

Третьей задачей было достать некий сильнодействующий транквилизатор. В главной клинике города это оказалось труднее, чем я ожидал. Проблема была в том, что на нашего доктора внезапно накатил приступ этичности.

— Вы насмотрелись телепередач, — сказал доктор Валид. — Дротиков с транквилизаторами просто не бывает.

— А вот и нет, — возразил я. — Их регулярно используют в Африке.

— Хорошо, выражу свою мысль иначе. Не бывает безопасных дротиков с транквилизаторами.