Реки Лондона - Страница 48

Но источник Тайберн, знаменитый Пастуший Колодец, затерялся где-то в безумном круговороте паровых механизмов, заполонивших викторианский Лондон во второй половине девятнадцатого века. Я не сомневался, что он питает вот этот самый фонтан, но в последние дни существования Британской империи сам источник явно был присвоен неким предприимчивым представителем власти.

Было жарко. Очень хотелось нить.

— О чем же вы желаете побеседовать? — поинтересовался я.

— Во-первых, — начала Тайберн, — я хотела бы знать, каковы ваши намерения в отношении моей сестры?

— Мои намерения? — переспросил я. Во рту было невыносимо сухо. — Мои намерения абсолютно честны.

— Неужели? — Она наклонилась к фонтану взять вазу, стоявшую позади статуи. — И по этой причине вы потащили ее к этим нищебродам?

«Нищеброд» — слово, которое уважающий себя молодой полисмен употреблять в принципе не должен.

— Это была подготовительная вылазка, разведка, — пояснил я. — И потом, Оксли и Айсис — не нищеброды.

Тайберн провела тыльной стороной ладони по спине мраморной нимфы. Вода, сочащаяся из амфоры, потекла широкой струей, и Тайберн поднесла к ней вазу.

— Но тем не менее, — проговорила она, разворачивая букет, — никого не может обрадовать общение родной сестры с подобными людьми.

— Родственников не выбирают, — непринужденно проговорил я, — слава богу, мы можем выбирать себе хотя бы друзей.

Бросив на меня неприязненный взгляд, Тайберн принялась вынимать цветы из обертки и ставить их в вазу. Ваза была самая обычная, с широким дном, как у мерной колбы, сделанная из стеклопластика. Такую можно купить за пятьдесят пенсов на любой барахолке.

— Я не питаю личной неприязни ни к Старику, ни к его людям, — проговорила Тайберн. — Но на дворе двадцать первый век, это мой город, и я не для того тридцать лет горбатилась, чтобы теперь явился какой-то «романтик с большой дороги» и присвоил то, что принадлежит мне.

— И что же, по-вашему, вам принадлежит?

Она не стала отвечать. Поставив в вазу последние розы, водрузила ее на ближайшую стену патио. Букет, который я купил, был последним в цветочном магазине, и цветы уже начинали понемногу клонить головки, но едва Тайберн поставила их в вазу, тут же выпрямились, раскрылись, стали ярче и одновременно как будто темнее.

— Питер, — сказала она, — вы наверняка заметили, как все устроено в «Безумии». Вернее сказать, не устроено. Вам известно, что в правительстве оно не имеет никакого официального статуса, а столичная полиция поддерживает с ним связь исключительно по привычке и потому что «так заведено». Боже мой, это же просто-напросто традиция! Там все держится на соплях и честном слове. А также на кумовстве. Типичнейшая староанглийская мешанина. Один-единственный раз меня пригласили присоединиться, и это закончилось просто ужасно. У меня есть доступ к таким данным, о существовании которых вы, Питер, просто не подозреваете. Например, о местечке в Германии под названием Эттерсбург — если хотите, справьтесь у вашего мэтра.

— Официально он называется моим мастером, — поправил я. — Я дал ученическую клятву и вступил в сообщество.

Во рту пересохло так, что язык стал неповоротливым и шершавым, словно я целую ночь проспал с открытым ртом.

— Ну что тут можно сказать, — пожала плечами Тайберн. — Я понимаю, что это против традиций и не соответствует национальному характеру, — но неужели вам не хочется, чтобы все это было как-то лучше организовано? Серьезнее, что ли? Так ли уж смертельно опасно создание, например, официальной ветви власти, курирующей сверхъестественное?

— То есть Министерства магии? — переспросил я.

— Очень смешно.

Почему, думал я, она не предлагает мне выпить чаю? Я принес ей букет цветов и мог рассчитывать на ответную любезность в виде чашки чая или кружки пива. Или просто стакана воды. Я откашлялся, но это почему-то получилось у меня с трудом. Мой взгляд упал на фонтан, на воду, струящуюся в каменном бассейне.

— Вам нравится? — спросила Тайберн. — Бассейн — довольно грубая имитация работ итальянских мастеров. Семнадцатый век. Но сама статуя была найдена в земле во время постройки станции «Свисс Коттедж». — Она провела ладонью по щеке нимфы. — Мрамор бельгийский, хотя археологи уверяют меня, что он был добыт где-то здесь, неподалеку.

Я не мог понять, почему мне не хочется выпить воды из фонтана. Я частенько пил воду, когда не было пива, кофе или диетической колы. Пил ее из бутылок, а то и из-под крана. В детстве я вообще пил воду только из-под крана. Набегавшись во дворе, влетал домой разгоряченный, взмокший, открывал кран и подставлял рот под струю, не потрудившись даже взять стакан. Мама обычно ругалась, застав меня за этим занятием, а папа просто говорил, чтобы я был осторожнее.

— А вдруг оттуда рыбка выскочит? — говорил он. — Проглотишь — и не заметишь.

Папа частенько высказывался в таком духе, и только к семнадцати годам я понял, что он в такие моменты бывал вдрызг упорот.

— Прекратите, — просипел я.

Тайберн очаровательно улыбнулась.

— Что именно прекратить?

Я не имею ничего против алкогольного опьянения. Но на вечеринках рано или поздно наступает момент, когда я начинаю пошатываться и натыкаться на все подряд. И думаю: «Боже, мне это надоело, ну пожалуйста, сделай так, чтобы я снова стал трезвым!» Вот теперь меня точно так же стало раздражать внезапное стремление купить букет роз, явиться с ним в Хэмпстед и пить из незнакомых фонтанов. Я сделал шаг назад — вернее, попытался, потому что мне едва удалось шевельнуть ногой.

Улыбка пропала с лица Тайберн.

— Не хотите выпить немного? — спросила она.

Она зашла слишком далеко и понимала это. Ее воздействие — в чем бы оно ни заключалось — было слишком слабым, чтобы позволить ей действовать столь прямолинейно. И потом, я помнил про рыбку.

— Отличная мысль, — сказал я. — Там через дорогу есть паб. Пойдемте посидим.

— Хитрый ублюдок, — прошипела она. Я не мог поверить, что это она обо мне. Приблизившись, она уставилась мне в глаза. — Ты хочешь пить, я знаю. Пей из фонтана!

Я чувствовал, как меня начинает клонить вниз и вперед, к воде. Это было непроизвольно, как судорога или икота, с той только разницей, что сейчас все мое тело действовало, подчиняясь чужой воле. И это вселяло ужас. Я внезапно осознал, что ни Мама Темза, ни Старый Батюшка даже не пытались управлять мной. И что, захоти они, я бы встал с ног на голову и принялся ходить на ушах. Их сила имела некий предел — или же Мама или Отец Темза по какой-то другой причине до сих пор не явились на Даунинг-стрит диктовать свои условия? Потому что, случись так, люди бы заметили. По крайней мере то, что река стала бы значительно чище.

Должно быть, дело в Найтингейле, подумал я. Он — оплот противостояния человеческого разума сверхъестественным силам. Единственное, что отличает его от любого другого человека, — его магия. Значит, эта магия обеспечивает защиту. Голова работала с трудом, но думать вообще тяжело в тот момент, когда живое воплощение печально знаменитой реки Лондона пытается подчинить вас себе силой мысли.

Я попытался отпрянуть, чтобы выиграть хоть немного времени. Попытка не удалась, однако меня больше не тянуло к фонтану. Найтингейл не успел научить меня блокировать чужую магию, и первым, что пришло мне в голову, были чары «Импелло».

Воссоздать в голове форму оказалось много легче, чем я ожидал, — потом я понял, почему. Воздействие, которое оказывала на меня Тайберн, затронуло только физические инстинкты, поэтому меня и повело. В целом же мозг функционировал как надо.

— «Импелло», — произнес я, пытаясь оторвать статую от постамента и поднять ее в воздух.

Раздался грохот трескающегося мрамора. Широко раскрыв глаза, Тайберн резко обернулась. Как только она отвела взгляд, мне сразу стало легче, и я смог наконец сделать пару шагов назад. Почувствовал, что больше не контролирую форму, и в тот же миг голова статуи разлетелась на мелкие осколки. Один из них попал мне в плечо, другой острым краем оцарапал щеку, а третий, размером с собачку, приземлился у самых моих ног.