Речной Князь (СИ) - Страница 69

К полудню «лапы» уже висели по бокам лодки. Две огромные дубовые плахи, торчащие наружу, как нелепые ласты.

Подошёл Щукарь. Долго стоял, жевал губами, уставившись на нашу переделку.

— Ну и уродина, — сплюнул он. — Теперь она точно на навозного жука похожа, которому лапы переломали. Ржать будет вся Река.

Дубина усмехнулся, вытирая руки о грязный фартук:

— Или на щитня. Видел когда-нибудь щитня в гнилом болоте?

— Не видел и видеть не хочу, — огрызнулся старик.

Я взялся за край лапы, с силой дёрнул на себя и потянул вверх. Ось натужно скрипнула, но выдержала. Доска повернулась, поднялась к борту, а когда я её отпустил — рухнула обратно.

— Крепко сидит, — кивнул я. — В воде пойдет легче. Теперь мачта и парус.

Дубина почесал бороду:

— Старая мачта не годится. Дерево надо рубить ближе к носу, чтобы косой клин тянул правильно, так?

— Так, — подтвердил я. — Оставим посредине — лодку будет крутить на воде, как щепку.

Мы залезли в нутро карбаса и выдернули старый огрызок. Дубина вырубил в передней скамье новое гнездо, всадил туда ошкуренное бревно и намертво расклинил. Щукарь натянул оттяжки из толстой пеньки, проверил натяг и наложил мертвые речные узлы.

— Не вырвет, — сказал он, с силой дёргая снасть, от которой зазвенело дерево.

Я посмотрел на Дубину:

— Теперь нужны две длинные жерди.

Плотник удивленно поднял бровь:

— Две? Для паруса всегда одну брали. Рею, поперёк мачты.

— Для прямого паруса — одна, — согласился я. — Для косого — две.

Щукарь нахмурился:

— А вторая на кой-ляд?

Я присел и вывел углём прямо на досках борта:

— Смотри. Ровный плат висит на одной рее поперёк ушкуя.

Я нарисовал привычный им квадрат.

— Но наш клин ставится вдоль карбаса. Нижняя жердь крепится вот тут, у самого комля мачты, — я показал на низ схемы. — А верхняя лесина уходит вверх и в сторону, наискось, вот так.

Я провел длинную косую черту.

Дубина присел рядом, вглядываясь в рисунок:

— Выходит, холст растянут промеж двух жердей со скосом?

— Верно, — кивнул я. — Нижняя лесина держит низ паруса. Верхняя тянет угол в небо. Полотно растянуто между ними, как крыло летучей мыши.

Щукарь озадаченно почесал затылок:

— Морока. На кой-так мудрить?

— Потому что так этот парус можно ворочать туда-сюда, как калитку на петлях, — объяснил я. — Ловить ветер сбоку, а не сидеть сиднем и ждать, пока он в спину дунет.

Дубина кивнул, распрямляясь:

— Уразумел. Какого росту нужны?

Я прикинул на глаз:

— Нижняя — почитай во всю длину лодки. Верхняя — на пару локтей короче.

Дубина ушёл к лесу. Вернулся он не скоро, волоча на плече две ровные лесины.

— Годятся? — тяжело дыша, бросил он их в траву.

— Добро, — сказал я. — Везем парус.

Мы раскатали наш перешитый плат на пожухлой траве. Я показал Щукарю:

— Нижний край привязываем к нижней жерди, через каждую пробитую дыру, чтобы ветром не сдуло.

Щукарь молча достал суровину. Мы стали пришивать жесткую холстину к дереву частыми петлями.

Потом перешли к верхнему углу.

— Эту часть тянем к верхней жерди, — скомандовал я.

Мы намертво притянули верхний угол паруса к тонкому концу косой лесины. Натянули так, что ткань зазвенела, выбрали слабину.

Щукарь отступил на шаг, оглядывая снасть:

— И как теперь эту раскоряку поднимать?

Я обрисовал руками:

— Нижнюю лесину вяжем к мачте сыромятным ремнем. Вот тут, у самого комля. Чтобы она могла свободно ходить из стороны в сторону, а верхнюю жердь потянем на веревке вдоль мачты, наискось.

Я ухватил верхнюю лесину и приставил её к мачте косо — один конец внизу, другой уходит в серое небо.

— Видишь? Парус натягивается промеж двух деревьев. Как тугое крыло.

Дубина уважительно хмыкнул:

— Вижу. Колдовская придумка, но крепкая.

Мы начали подъём. Притянули нижнюю жердь к комлю мачты широким ремнем. Я с силой потянул за веревку, пропущенную через деревянный блочок на макушке мачты. Рея с натужным скрипом поползла вверх, утаскивая за собой вершину косого паруса. Ткань натянулась наискось, от нижней жерди к верхней. Выглядело это непривычно и дико.

Холодный речной ветер с разгону ударил в полотно. Парус громко хлопнул — БАМ! — и раздулся. То самое «пузо», над которым мы ломали спины вчера, сработало как надо. Ткань не повисла пустым мешком, а выгнулась тугим куполом. Старый карбас лежавший днищем на песке, жалобно скрипнул всеми досками и мелко задрожал, силясь поползти вперед.

Щукарь застыл, задрав голову. Дед смотрел на этот надутый ветром купол ошарашенно, разинув рот.

— Стоит… — прошептал он неуверенно. — Как влитой стоит… Ровный парус я понимаю, а это… — он беспомощно махнул рукой в сторону лодки. — Как мешок перекошенный, а тянет.

— Не мешок, дед, — сказал я, намертво перехватывая натянутую как струна веревку за деревянную утку. — Крыло.

— Крыло? — Щукарь нервно сглотнул. — У ладьи не бывает крыльев.

— Теперь есть, — осклабился я.

Дубина обошёл карбас, разглядывая напряженный парус с разных сторон:

— Уродливо, слов нет… но опасно выглядит. Аж руки чешутся посмотреть, как эта тварь по воде пойдет.

Тут к нам подошла Зоя. В руках она несла глиняный кувшин с квасом и тряпичный узелок.

— Мужчины, передохните, — улыбнулась Зоя, ставя на плоский валун узелок. От него одуряюще потянуло печеным мясом и чесноком. — А то на вас лица нет. Весь день на солнцепеке спины гнете.

Микула, который до этого мрачно сидел на колоде, тут же вырос рядом с едой. Сажа на его лице делала кузнеца похожим на оголодавшего упыря.

— Война войной, а брюхо не обманешь, — радостно пробасил он, хватая кусок горячего пирога рукой. — Спасибо, Зоя, а то этот изверг, — он кивнул на меня, — нас своей дурью скоро в гроб вгонит.

Зоя подошла ко мне, ласково стряхнула налипшую древесную пыль с моего плеча.

— Всё получится, Ярик, — тихо сказала она, заглядывая мне в глаза. — Я видела, как ты на воду смотришь. Ты её чуешь.

Её вера грела лучше, чем полуденное солнце. Я устало кивнул, стирая грязный пот со лба:

— Спасибо, Зоя.

— Ладно вам ворковать, — добродушно проворчал Щукарь, жадно отхлебывая холодный квас из кувшина, так что по седой бороде потекло.

— Сейчас только прикинули, как оно встанет, — задумчиво протянул он, вытирая усы тыльной стороной ладони. — Теперь нужно всё опускать и вязать снасти намертво, по-речному. Завтра возни ещё…ууу.

Третий день.

Я горбатился с самого рассвета. Тянул ходовые веревки, проверял выточенные из дуба шкивы, выверял косину паруса. Всё должно было ходить гладко, без сучка и задоринки.

Щукарь помогал, всё ещё ворча под нос про «порченые тряпки», но дело знал крепко. Он был матерым речником. Даже если не верил в саму идею, узлы он вязал так, что их ни один шторм не распустит.

Дубина снова снял дубовые «лапы» и с тупым упрямством тер их песком, снимая мельчайшую древесную пыль. Края становились гладкими, как отполированная кость.

— На кой-так убиваешься? — спросил я, разминая затекшую поясницу.

Дубина даже не поднял головы:

— Ты сам сказал — вода должна обтекать чисто. Значит, вылижу насмерть. Если уж взялся, делай как надо, чтобы перед ватагой стыдно не было.

Я усмехнулся. Речной народ не умел халтурить. Цена ошибки на здешней воде — жизнь.

Четвёртый день.

Дело близилось к концу. Я проверял подъемные снасти швертов — веревки, пропущенные через деревянные кавешки, которые Щукарь хитро сплел накануне. Взялся за толстую пеньку и потянул на себя. Тяжеленная дубовая плаха медленно вынырнула из воды и плотно прижалась к борту. Отпустил веревку — шверт с всплеском рухнул обратно в реку.

— Работает, — выдохнул Щукарь, и в его голосе проскочило искреннее удивление.

— А ты сомневался, старый? — хмыкнул Дубина, забрасывая топор на плечо.

— Я теперь во всём сомневаюсь, — мрачно пробормотал Щукарь. — Наш Малёк как выкинет коленце, так хоть стой, хоть падай. Дожили… у ладьи уши выросли.