Речной Князь (СИ) - Страница 62

— Это же твоя доля, — сказал он, глядя на меня с удивлением. — Хороший металл, дорогой. Ты мог бы продать его или заказать себе топор. Знатный топор вышел бы.

Я пожал плечами:

— Если самострел не сработает, топор мне уже не понадобится. Атаман меня убьёт.

Микула хмыкнул, оценил шутку и кивнул с уважением:

— Добро. Железо чистое, звонкое. Пойдёт.

Он положил слиток на наковальню.

Краем глаза я заметил движение у стены: Волк выпрямился и его взгляд стал заметно жестче. Он переводил глаза со слитков на меня, сжав губы в тонкую линию. Осознал серый, что я поставил на кон не только голову, но и всё своё имущество. Я сжигал мосты, и это заставило мужика напрячься, ведь сумасшедшие, которым нечего терять, всегда опаснее всего.

Я отвернулся от него к кузнецу:

— Когда начинаем?

Микула уже раздувал меха, лицо его стало сосредоточенным:

— Сейчас, но сначала мне нужен Дубина, поскольку ложе и железо должны сойтись тютелька в тютельку. Зови плотника, обсудим размеры.

Выглянув за дверь, я свистнул крутившемуся у поленницы чумазому мальчишке-подмастерью и велел ему живо бежать за Дубиной, передав, что Атаман дал срочную работу в кузнице. Мальчишка кивнул и припустил во весь дух.

Я вернулся в жаркое нутро кузницы, где Микула уже ухватил клещами мой слиток и сунул его прямо в сердце горна. Меха засипели, раздувая пламя, и железо начало медленно наливаться светом — дело началось.

Спустя несколько минут скрипнула дверь, и на пороге возник Дубина. Он оглядел нашу странную компанию из потного Микулы, мрачного Волка у стены и меня, после чего недоуменно пожевал губами:

— Кормчий, — кивнул мне плотник, вытирая руки. — Опять ты? Что за напасть такая? Не сидится тебе на месте, всё неймется?

Микула захохотал во всю глотку:

— Во-во! Я ему так же сказал, когда он приперся! Беда, а не пацан! С утра меня тиранит, с тобой спорит, Волка вон уже до печенок достал.

— За языком следи, коваль, — пробурчал Волк от стены. Глаза его недобро сверкнули.

— Да ладно тебе, Волк, не рычи, — отмахнулся Микула, не особо пугаясь. Здесь, у горна, он был хозяином. — Одно дело делаем.

— Новое оружие, Дубина, — ответил я коротко, прерывая балаган. — Атаман дал три дня. Нужна ваша с Микулой совместная работа.

Дубина нахмурил лоб, покрытый морщинами:

— Вместе? Точно пакость какую-то удумал. Ну, показывай, что там у тебя.

Я подвёл его к стене с чертежом:

— Вот, деревянное ложе будет на тебе: длина в два с половиной локтя, ширина в ладонь, сверху гладкий желоб для стрелы, а снизу удобный приклад для упора в плечо.

Рядом я нарисовал снаряд:

— Стрелы тоже нужны особые — не длинные лучные, а короткие, толстые болты.

Дубина щурился, запоминая, губы его шевелились.

— Железная дуга, рычаг, спуск и стремя — это работа Микулы, — продолжил я, — но всё должно сойтись тютелька в тютельку, чтобы дуга намертво крепилась к ложу спереди, а замок врезался прямо сюда.

Дубина подошёл вплотную, водя пальцем по углю:

— Понятно… Дуб выдержанный нужен. Береза тут треснет.

— Бери дуб, — согласился я. — Только не перетяжели.

— Не учи ученого, — буркнул плотник. — А размеры?

— Давай мерять.

Дальше пошли споры и замеры, во время которых мы тщательно уточняли каждую мелочь. Микула показывал на пальцах размер будущего «ореха», Дубина прикидывал, как лучше вырезать паз, чтобы дерево не лопнуло, а я следил за тем, чтобы длина ложа подходила под руки стрелка. Волк в разговоры не вмешивался, стоя неподвижным изваянием и просто наблюдая за процессом, однако его молчание давило на затылок, лишний раз напоминая, что цена ошибки — моя голова.

Наконец, всё утрясли. Дубина выпрямился, хрустнув спиной:

— Добро. Мерки снял. Пойду в мастерскую, подберу полено. К утру черновое ложе будет готово.

Он кивнул и вышел, оставив за собой шлейф запаха свежей стружки.

Микула вернулся к горну, где слиток моего железа уже раскалился. Кузнец ухватил его клещами, швырнул на наковальню и поднял ручник.

— Ну, Сварог-батюшка, не подведи, — выдохнул он. — Начинаю тянуть полосу. Не мешайся под ногами, Кормчий.

Я отошёл в угол, давая мастеру простор, и удары молота загремели, заполняя кузницу ритмичным звоном: Микула начал превращать брусок в оружие.

Глядя на его работу, я прокручивал в голове завтрашний день. Сегодня предстояла только ковка: кузнец должен вытянуть полосу и придать ей форму, оставив толстой в центре и сделав тонкой к краям. Завтра же нас ждало самое страшное — закалка и отпуск. Сможет ли он поймать нужный цвет и увидеть тот самый васильковый оттенок в полумраке кузницы? Он был обязан это сделать, иначе всё оказалось бы зря.

Микула работал до самой темноты без передыху: ковал, снова грел металл и снова бил. Пот заливал ему глаза, мышцы бугрились под закопченной кожей, а рубаха намертво прилипла к телу. За всё это время Волк ушел только один раз, чтобы пожрать, и быстро вернулся на место, сменив гнев на мрачное терпение.

К вечеру на верстаке лежала остывающая стальная полоса. Микула бросил клещи, вытер лицо грязным рукавом:

— Готово. На сегодня хватит. Рук не чувствую.

Он посмотрел на меня устало, но уже без вражды:

— Завтра с утра гнуть будем. А потом… потом будем колдовать с твоим «отпуском».

В его голосе явственно слышалось сомнение, но портить работу он не собирался, поскольку кузнецкий азарт всё же взял своё.

Я кивнул:

— Добро, Микула. До завтра.

— Не благодари раньше времени, — криво усмехнулся кузнец, вытирая руки ветошью. — Поглядим ещё, что выйдет: чудо или пшик.

Уже под вечер вернулся Дубина, бросив на верстак дубовую заготовку — пока еще грубую и мохнатую от заусенцев, но уже отдаленно похожую на приклад.

— Черновая, — пояснил он, оглядывая стальную полосу. — Завтра вылижу, подгоню под железо как влитую.

Я смотрел на верстак, где лежали дерево и сталь. Один день сгорел, оставалось всего два.

Микула залил угли водой, и яростное шипение пара стало сигналом к отбою. Волк наконец отлип от стены, у которой простоял весь день. Наши взгляды скрестились на короткий миг, но он так ничего и не сказал, просто развернувшись и растворившись в вечерних сумерках.

Я вышел следом за ним в сырую темноту. Ноги гудели от усталости, но спать совершенно не хотелось, ведь голова была занята завтрашним днем.

Завтра сталь либо запоет, либо сломается и моя шея сломается вместе с ней.

Мертвым — покой, а живым — война, Чаша судьбы выпита до дна.

(Песня ушкуйников «Закон Стаи»)

Второй день начался затемно. Я пришёл в кузницу на рассвете, но Микула уже был там. Он раздувал горн, и лицо его в отсветах пламени казалось высеченным из камня.

— Не спится? — буркнул он вместо приветствия, ухватывая клещами стальную полосу.

— А самому? — вернул я скупое приветствие и мы ухмыльнулись друг другу.

Работа закипела. Сначала Микула нагрел заготовку до вишневого свечения и начал гнуть. Медленно, осторожно, простукивая молотком, чтобы металл не пошел трещинами. Сталь поддавалась неохотно, но вскоре на наковальне лежала изогнутая, дуга.

— Теперь закалка, — сказал Микула, вытирая пот. — Как обычно? В воду?

— В воду, — подтвердил я. — Чтобы стала твёрдой.

Кузнец снова нагрел дугу — на этот раз до алого звона — и с шипением опустил её в бадью с ледяной водой. Клубы пара ударили в потолок. Когда он вынул деталь, она была серой, покрытой окалиной, и твердой.

— Готово, — он положил остывшую дугу на верстак. Она звякнула высоко и тонко.

— Хрупкая, аж звенит. Если сейчас натянуть — разлетится вдребезги. Твой черед, Кормчий. Объясняй свою магию.

Я подошёл ближе, чувствуя, как холодок предвкушения пробегает по спине.

— Сначала нужно её очистить, — сказал я. — До блеска. Чтобы цвета видеть.