Рассказы - Страница 8

Мистер Уисботл замурлыкал: «Ты струись, река, сверкая».

– У нас в Ирландии великолепные пароходы, – сказал О'Блири.

– И правда, – сказала миссис Блосс, обрадованная тем, что разговор коснулся понятного предмета.

– Удобства необычайные, – сказал О'Блири.

– Очень необычайные, – поддержала миссис Блосс. – Когда мистер Блосс был жив, обязательства принуждали его ездить по делам в Ирландию. Я ездила с ним, и то, как дамы и джентльмены удобствовались койками, это просто неописательно.

Тибс, прислушивавшийся к этому диалогу, вытаращил глаза и явно был склонен задать какой-то вопрос, но взгляд жены остановил его. Мистер Уисботл рассмеялся и сказал, что Томкинс придумал каламбур; Томкинс тоже рассмеялся и сказал, что ничего не придумывал.

Завтрак закончился, как обычно кончаются завтраки. Разговор замер, собеседники начали играть своими ложечками. Джентльмены поглядывали в окна, бродили по комнате и, оказавшись около двери, исчезали один за другим. Тибс, по приказанию жены, удалился в буфетную, чтобы проверить недельный счет зеленщика, и, наконец, миссис Тибс и миссис Блосс остались одни.

– Господи боже мой, – заговорила последняя, – я чувствую ужасную слабость. Как странно! (Что действительно было странно, принимая во внимание поглощенные ею за утро четыре фунта всяких яств.) Между прочим, – продолжала миссис Блосс, – я еще не видела этого мистера… как бишь его?

– Мистера Гоблера? – подсказала миссис Тибс.

– Да.

– О! – сказала миссис Тибс. – Это таинственный человек. Завтрак, обед и ужин посылаются ему наверх, и он иногда неделями не выходит из своей комнаты.

– Я его не видела и не слышала, – повторила миссис Блосс.

– Сегодня вечером услышите, – ответила миссис Тибс. – По вечерам в воскресенье он обычно стонет.

– Меня никогда никто так не интересовал! – воскликнула миссис Блосс.

Тихий двойной стук прервал их разговор. Доложили о докторе Уоски, который затем и появился в гостиной. Это был низенький толстяк с красным лицом, одетый, разумеется, в черное и носивший белый накрахмаленный шейный платок. У него была прекрасная практика и недурной капиталец, который он накопил, неизменно потакая самым нелепым фантазиям всех женщин всех семей, куда его приглашали. Миссис Тибс выразила намерение удалиться, но ее попросили остаться.

– Ну-с, милая дама, как мы себя чувствуем? – осведомился Уоски сладким голосом.

– Плохо, доктор, очень плохо, – еле слышно ответила миссис Блосс.

– А! Нам надо поберечься, надо непременно следить за собой, – сказал угодливый Уоски, щупая пульс своей интересной пациентки. – Как наш аппетит?

Миссис Блосс покачала головой.

– Наш уважаемый друг нуждается в самом заботливом уходе, – отнесся Уоски к миссис Тибс, которая, разумеется, выразила полное согласие. – Впрочем, полагаясь на всеблагое провидение, я надеюсь, что с нашей помощью она еще поправится.

Миссис Тибс попыталась представить себе, на что будет похожа пациентка, когда она еще поправится.

– Мы должны принимать порошочки, – сказал хитрый Уоски. – А кроме того, обильное питание, и самое главное – беречь наши нервы; нам ни в коем случае нельзя поддаваться нашей чувствительности. Мы должны пользоваться всем, чем можем, – заключил доктор, пряча гонорар, – и не волноваться.

– Милейший человек! – воскликнула миссис Блосс, когда доктор уже садился в свой экипаж.

– Очаровательный! Такой галантный! – ответила миссис Тибс, и колеса загремели, увозя доктора Уоски дурачить других страждущих дам и прикарманивать новые гонорары.

Поскольку мы уже ранее имели случай описать обед в пансионе миссис Тибс и поскольку все обеды там бывали обычно похожи один на другой, мы не будем утомлять наших читателей подробностями хозяйственной жизни этого заведения и прямо перейдем к событиям, сообщив предварительно, что таинственный обитатель задней гостиной был ленивым себялюбцем и ипохондриком, который все время жаловался на свое здоровье и никогда не болел. Его характер во многом напоминал характер миссис Блосс, и поэтому между ними вскоре завязались самые дружеские отношения. Мистер Гоблер был высок, худ и бледен, вечно воображал, что у него что-то болит, и его брюзгливое лицо постоянно морщилось; короче говоря, он был похож на человека, которого насильно заставили опустить ноги в таз со слишком горячей водой.

На протяжении двух-трех месяцев после появления миссис Блосс на Грейт-Корэм-стрит Джон Ивеисон изо дня в день становился все более злобным и язвительным; кроме того, в его манерах появилась еще большая внушительность, которая ясно показывала, что он, по его мнению, сделал какое-то открытие и ждет только удобного случая, дабы им поделиться. Случай этот, наконец, представился.

Как-то вечером обитатели пансиона, собравшись в большой гостиной, предавались обычным занятиям. Мистер Гоблер и миссис Блосс играли в криббедж за карточным столиком возле среднего окна; мистер Уисботл у фортепьяно описывал полукруги на вращающейся табуретке, листая ноты и мелодично напевая; Альфред Томкинс сидел за круглым столом и, усердно растопырив локти, набрасывал карандашом голову, значительно превосходившую размерами его собственную; О'Блири читал Горация, старательно делая вид, что все понимает; а Джон Ивенсон подсел к рабочему столику миссис Тибс и полушепотом вел с ней серьезный разговор.

– Уверяю вас, миссис Тибс, – говорил радикал, прижимая указательным пальцем муслин, над которым она трудилась, – уверяю вас, что только мое искреннее желание быть вам полезным заставило меня рассказать об этом. Повторяю, я весьма опасаюсь, что Уисботл пытается добиться благосклонности этой молодой женщины – Агнес – и что он постоянно встречается с ней в кладовой второго этажа над крыльцом. Вчера из своей комнаты я отчетливо слышал там голоса. Я немедленно открыл дверь и тихонько прокрался на площадку; там я застал мистера Тибса, которого, как видно, тоже потревожили… Боже мой, миссис Тибс, вы меняетесь в лице!

– Нет, нет, пустяки, – поспешно возразила миссис Тибс, – просто в комнате жарко.

– Она красная! – воскликнула миссис Блосс за карточным столиком. – Бубны – моя счастливая масть.

– Если бы я поверила, что это мистер Уисботл, – помолчав, продолжала миссис Тибс, – он немедленно оставил бы мой дом.

– А дама? – снова донесся голос миссис Блосс.

– А если бы я поверила, – с угрозой добавила хозяйка, – если бы я поверила, что ему помогает мистер Тибс…

– Валет бит! – заметил мистер Гоблер.

– О, – вкрадчиво сказал Ивенсон (он любил делать гадости), – я искренне надеюсь, что мистер Тибс тут ни при чем. Он всегда казался мне таким безобидным.

– И мне тоже! – зарыдала низенькая миссис Тибс, проливая слезы как из лейки.

– Ш-ш! Ш-ш! Ради бога… миссис Тибс… подумайте… все заметят… ради бога, успокойтесь, – шептал Джон Ивенсон, боясь, что его план сорвется. – Мы самым тщательным образом разберемся в этом деле, и я буду счастлив вам помочь.

Миссис Тибс поблагодарила его чуть слышным голосом.

– Когда вы придете к заключению, что все в доме уснули, – высокопарно сказал Ивенсон, – и если вы, не зажигая свечи, встретитесь со мной у лестничного окна перед дверью моей спальни, я думаю, нам удастся выяснить, кто же эти лица, и затем вы сможете принять меры, какие сочтете нужными.

Убедить миссис Тибс не представляло большого труда; ее любопытство было задето, ревность разбужена, и собеседники скоро условились обо всем. Миссис Тибс взялась за свое шитье, а Джон Ивенсон, засунув руки в карманы, начал ходить по комнате, как будто ничего не произошло. Партия в криббедж окончилась, и завязался общий разговор.

– Ну, мистер О'Блири, – сказал музыкальный волчок, поворачиваясь на своей оси, – как вам понравился в тот вечер Воксхолл?

– Очень недурно, – ответил Орсон, которого сад привел в совершенный восторг.

– Приходилось ли вам видеть что-нибудь равное представлению капитана Росса[7]? А?