Раскол Русской Церкви в середине XVII века - Страница 35

Характер Никона не изменился и после его ухода с патриаршей кафедры. Так, «в одной из разыскных грамот (от 9 декабря 1666 г.) сообщалось, что Никон, “будучи в монастырех Воскресенском и в Иверском и в Крестном, тех монастырей старцам, служебником и крестьянам… чинил градцкое наказанье: велел бить кнутьем, и руки и ноги ломать, а иных пытать и казньми казнить градцкими, и иные люди казненные, или пытаные, померли”» [45, с. 54–55]. Так подыскивали обвинения против него к собору 1666–1667 гг., но нет дыма без огня; вероятно, это, отчасти, правда.

Невыносимо строгий к подчиненным, Никон был весьма строг и к себе; он не пропускал ни одной службы в своей домовой церкви, очень часто служил в ней сам. Павел Алеппский, описывая праздничное богослужение патриарха в Успенском соборе, писал, что, проведя 7 часов (такова была длительность патриаршего всенощного бдения) «на железном помосте, под влиянием сильнаго холода и сырости, проникавшей до костей <…>, мы были поражены изумительной правильностью и порядком всех этих церемоний и священнодействий. Несмотря на то, что мы чувствовали сильный холод и великую усталость вследствие долгаго стояния без движения, мы забывали об этом от душевнаго восхищения, видя такое торжество православия»; цит. по [1, с. 347]. Ни один из многочисленных обличителей патр. Никона (в том числе ни один из основателей старообрядчества) не упрекнул его в нарушении постов или в недопустимом для монаха поведении (хотя многие из них так его ненавидели, что даже выдумывали и адресовали ему вполне незаслуженные им обвинения (например, Аввакум), а подобные грехи и грешки других иерархов-«никониан» и иерархов-греков старательно отмечали. Следовательно, можно не сомневаться, что в личной жизни он был образцом монаха и священника; вероятно, – всегда (впрочем, о его жизни в Ферапонтовской ссылке см. с. 171), но несомненно, – во время пребывания на кафедре. «По всей видимости, он не употреблял крепких алкогольных напитков <,что, возможно, отчасти объясняет> его бескомпромиссную борьбу с пьянством» [139, с. 235]. Известна «расходная книга Никона, обнимающая время от 14 декабря 1651 года до 5 августа 1652 года. <За это время он один раз купил мясо; явно не для себя.> Потребности Никона в отношении к пище, к домашней утвари, к сосудам и проч. были скромны, между тем как роскошь в отношении к одежде была чрезвычайная» [232, с. 264, 271]. Очень дорогие в то время виноградные вина, апельсины и лимоны он не покупал вовсе. Того, что Никон мог сам, он неумолимо, не зная снисхождения, требовал и от всех.

Результатом его строгости и принципиальности (и, я думаю, собственного примера неподкупности и твердости во всех делах, что всегда очень важно, более, чем многие в наше время думают) стало не только снижение пьянства в России (см. с. 145–146), но и, вообще, повышение нравственности русского народа. «Патриарх Никон продолжал позднее традицию Стефана <Вонфатьева и боголюбцев – см. с. 24–25>, когда приказывал отбирать и истреблять по боярским домам народные музыкальные инструменты» [189, с. 118]. Заботился он и о честности в торговле.

Последнее особенно ясно видно при рассмотрении дела о медных деньгах: «В 1656 г. боярин Ртищев предложил проект <…-> пустить в оборот, так сказать, металлические ассигнации, – чеканить медные деньги одинаковой формы и величины с серебряными и выпускать их по одной цене с ними. Это шло довольно удачно до 1659 г., за 100 серебряных коп. давали 104 медных. Затем серебро стало исчезать из обращения, и дело пошло хуже, так что в 1662 г. за 100 серебряных давали 300–900 медных, а в 1663 г. за 100 серебряных не брали и 1500 медных. <…> Беда заключалась не в самом проекте, смелом, но выполнимом, а в неумении воспользоваться им и в громадных злоупотреблениях. <…> Рядом с этими <многоразличными> злоупотреблениями должностных лиц, развилась и тайная подделка монеты в народе, хотя подделывателей жестоко казнили. <…> По свидетельству Котошихина, всего “за те деньги” были “казнены в те годы смертной казнью больше 7000 человек”» [105, с. 375]. «По “Уложению” 1649 г. <…> за чеканку фальшивой монеты заливали горло расплавленным свинцом» [40, с. 106]. Об участии в «злоупотреблениях» митр. Паисия Лигарида, приехавшего в Москву в 1662 г. см. с. 60. В них участвовали и родственники царя.

«Смелый, но выполнимый проект» был тщательно продуман и одобрен, конечно, патр. Никоном, и при его патриаршестве начат и осуществлялся не «довольно удачно», а блестяще – 100/104, то есть медный рубль стоил 96,15 копеек серебром! Такого прекрасного курса ассигнаций не было в России в первой половине культурного и грамотного XIX в., при министерстве финансов, изобилии западной экономической литературы и сотнях русских чиновников и банкиров, знающих западные языки, ездивших в Европу и там учившихся экономике и финансовому делу. Можно сравнить этот курс, после двух тяжелых войн, одной выигранной, второй неудачной, с аналогичным курсом во время и после наполеоновских войн, долгое время неудачных, и затем успешных: рубль ассигнациями стоил в 1806 г. 67,5 копеек серебром, в 1807 г. – 53,75 к.с., в 1808 г. – 44,67 к.с., в 1809 г. – 43,33 к.с., в 1810 г. – 25,4 к.с., в 1814 г. – 20 к.с. ([106, с. 189]). Этот курс неоспоримо доказывает, что при патр. Никоне не было (или почти не было) ни «злоупотреблений должностных лиц», ни «тайной подделки монеты в народе» – они развились после его ухода с патриаршей кафедры в 1658 г. Он вполне успешно боролся с «злоупотреблениями должностных лиц» и даже царской родни, ведь такая борьба – его стихия. Правильно при нем задуманная и правильно веденная и контролированная финансовая операция кончилась сразу же после его ухода с патриаршества полным провалом с тяжелыми последствиями. История с медными деньгами очень похожа на историю с народным пьянством. Какой контраст с характером и действиями царя, чудовищно жестокого (например, к старообрядцам и к Зюзину – см. с. 166), и не способного, при всей своей жестокости, защитить собственные деньги от знатных и незнатных мошенников!

Величайшей проблемой русской внешней политики в середине XVII в. было: воевать или не воевать с Польшей ради присоединения Украины. Среди противников войны были Б. И. Морозов и о. И. Неронов, сторонников – патр. Никон, что вполне естественно при его всеправославных амбициях. 22.4.1653 «послы <Б. Хмельницкого> получили аудиенцию у Алексея Михайловича. <…> На следующий день после царского приема “были те запорожские посланцы у великого господина святейшего Никона <…> у благословения”. <…> Прием дипломатической миссии духовным лицом был делом необычным. <…> Нет никаких сомнений, что на приеме у Никона <послы Хмельницкого> просили патриарха выступить защитником православия на Украине. <…> Именно во время их пребывания в Москве в источниках возле имени Никона впервые появляется титул “великий государь” <12 мая так его назвали послы и 14 мая – он сам >. <…> Девятого августа Хмельницкий отправил в Москву новое посольство. Послы <…> везли с собой две грамоты. Одна из них была адресована царю, а другая – Никону. <…> Хмельницкий постоянно обращался к Никону, пытаясь разыграть религиозную карту, что свидетельствует о его осведомленности о состоянии дел при московском дворе и о том, какие силы могли реально повлиять на царя Алексея Михайловича. <…> Иоганн де Родес писал: “<…> Некоторые знатные господа очень противятся этому предприятию <то есть войне> и отсоветывают Его Царскому Величеству, и представляют ему, что легко зажечь пожар, но нельзя так же скоро его потушить; их Патриарх считает за трусов и изменников русской вере; в конце концов Его Царское Величество, кажется, держит Патриарху древко, а он сам навязывает на него знамя”. <…> Таким образом, в определении внешнеполитического курса Русского государства в середине XVII в. религиозный фактор сыграл решающую роль. Под влиянием этого фактора в элите русского общества происходило переосмысление места России в Европе. Была усвоена идея вселенской миссии русского царя, который выступал освободителем всех православных христиан от притеснений иноверцев»[139, с. 134–139].(Курсив мой – А. К.)