Раскол Русской Церкви в середине XVII века - Страница 28
В 1654 г. Арсений с большой суммой денег был послан на Афон и в Восточные патриархаты за греческими книгами и привез в Москву 505 ценнейших рукописей с Афона и 200 из других мест; из этих книг, конечно, не все (но некоторые) были богослужебными и не все (но некоторые) могли служить оригиналами для правки русских книг. Однако в том или ином аспекте, в той или иной степени, тогда или позже, Русской Церкви могли быть полезными они все.
Отмечу, что Арсений путешествовал с очень большими деньгами без рекомендательных писем к турецким властям, имея с собой только письма к монастырским властям Афона. Отсутствием документов, которые могли бы удовлетворить турок, он поставил в неудобное и опасное положение Афонский Протат, который по турецким законам обязан был выдать (но не выдал) его властям. Возвращался он в Москву через Константинополь с очень дорогой поклажей (древними книгами); все это – сильно рискуя царской казной и собственной свободой и головой. Почему он был послан без сопроводительных писем к официальным лицам империи Османов – неясно (см. об этом [161, с. 411–414]). Турецкие власти знали, вероятно, о военно-экспансионистских настроениях в Москве, и пребывание на турецкой территории русского агента с большими деньгами и без удовлетворительных документов было для них крайне подозрительно, а для него смертельно опасно; (в Арсении они вполне могли заподозрить лазутчика; вероятно, он и действительно имел разведывательные поручения). Его разоблачение и арест сильно повредили бы и русско-турецким отношениям, причем Россия, не присоединив еще Малороссию с колеблющимся казачеством и имея с фланга враждебную Польшу, была совершенно не готова к турецкой войне. «По возвращении с Афона Арсений был назначен келарем Троице-Сергиева монастыря; это высокое положение было наградой за его труды» [32, с. 281]; и за испытанные опасности.
«Дьякон Федор, воспроизводя тогдашние московские толки, писал, что Арсений, по заказу Никона, накупил ему на многие тысячи рублей прокаженных греко-латинских книг, напечатанных латинцами в Риме, Париже и Венеции <…>» [30, с. 413]. Позднейшие исследования показали, что «тогдашние московские толки» были (если они вообще были; к словам Ключевского – этим и другим – следует относиться очень осторожно; он, естественно, писал, имея в виду не только суть дела, но и свое положение – профессора Духовной Академии – обязывающее его противодействовать «расколу») необоснованны. В этом случае дьякон Федор ошибся: книги, привезенные Сухановым были, действительно, подлинными и древними и, если бы были правильно употреблены, дальнейший ход событий был бы иным; но вышло не так. В то время в Москве не было, конечно, коллектива правщиков, который мог бы с пользой для дела достаточно быстро использовать рукописные сокровища, привезенные Арсением; не хватало людей, знаний и общего метода.
Однако богослужебную реформу царь Алексей Михайлович и патр. Никон начали перед Великим Постом 1653 г., не дождавшись, следовательно, ни приезда Арсения с этими старыми греческими книгами, ни собирания соответствующего коллектива экспертов и правщиков; следовательно, реформа была ими обговорена и окончательно решена заранее, и это решение ни от Арсения, ни от его книг не зависело. Несомненно, в этом деле было некое лукавство, но была и большая срочность и спешка (см. с.152, 177).
«Те же самые воззрения на греков и их благочестие выражает в своем путешествии и священник московской церкви Покрова Пресвятыя Богородицы, Лукьянов, который отправился на восток для посещения святых мест 15 июня 1710 года и оставил нам описание своего путешествия. Как священник, и при том московский, Лукьянов сильно интересовался греческим благочестием и невольно сопоставлял его с благочестием русских. Его личные наблюдения над нравами, обычаями, религиозностью и благочестием греков привели его к очень невыгодным заключениям о греках и греческом благочестии <;…> “Греки, говорит он, непостоянны, обманчивы: только малые христиане называются, а и следу благочестия нет. Да откуда им и благочестия взять: грекам книги печатают в Венеции, так они по них и поют, а Венеция папежская, а папа главный враг христианской вере: как у них быть благочестию; и откуда взять; каковы им не пришлют книги, так они по них и поют…” Лукьянов даже помещает в своем путешествии особыя статьи “о несогласии греков с восточною церковью”. Он указывает до четырнадцати греческих уклонений от православной восточной церкви. Вот два из них: а) греки в крещении обливаются, б) крестов на себе не носят <то есть, вероятно, нательных, так как он пишет не о священниках, а о “греках” вообще; об этом см. с. 56–57>» [7, с. 453–454].
Вероятно, московский священник Иван Лукьянов и старообрядческий старец Леонтий – одно лицо; тексты их записок о путешествии на Восток совпадают ([102, с. 31]); вероятно, совпадают и даты ([256, с. 156–157]). Если верно, что путешественник – старообрядец, то несомненно, что он имел в виду именно нательные, а не наперсные священнические кресты (см. выше). Старообрядца неношение священниками наперсных крестов не удивило бы, и он бы его не отметил как «несогласие с восточной церковью».
Впечатления Суханова (1651–1653 гг.) и Лукьянова-Леонтия (1710–1711 гг. или 1701–1703 гг.) о восточной Церкви очень похожи на впечатления знаменитого православного западно-русского богослова и полемиста против католиков М. Смотрицкого от его путешествия на православный Восток в 1624–1625 гг. «В Москве были известны наблюдения, подобные тем, какие поразили <…> Мелетия Смотрицкаго во время его поездки по греческому Востоку: он находил там везде невежество, крайний упадок православия и нравственности, следы латинства не только между мiрянами, но и между православными иерархами» [30, с. 406]. Неясно, имел ли в виду Ключевский, что в середине XVII в. в Москве были известны впечатления самого Смотрицкого; вероятно, да; во всяком случае, теми же словами он мог бы описать и впечатления Суханова и Лукьянова-Леонтия. Эти впечатления были, вероятно, одной из причин, подвигших М. Смотрицкого принять в 1627 г. унию, которой он не изменил, и для которой его перо трудилось до его смерти в 1633 г. Можно сказать, что упадок греческой Церкви (Церкви Константинополя – второго Рима) оттолкнул от нее и Смотрицкого, и большинство русских, но в противоположные стороны: Смотрицкого (как Кирилла Контариса и других греко-язычных и многих малороссийских иерархов) в первый Рим, русских – в третий.
Патриарх Никон
15.3.1652 умер патр. Иосиф, нелюбимый большинством московского духовенства за свое корыстолюбие, и его частью – за свою консервативность и косность. От его преемника все ожидали перемен к лучшему, причем было ясно, что им станет любимец царя Алексея Михайловича митр. Новгородский Никон; он и стал им.
Он родился 24.5.1605 в крестьянской семье села Вельдеманова Княгининского уезда Нижегородской области, и назывался Никита, отечеством – Минин. Он был красив лицом, высок ростом, силен телом; многое мог снести, многого требовал и от других. Он рос без матери; мачеха избивала его безжалостно, пыталась отравить его и даже сжечь в печи ([43, с. 10]); жизнь ожесточила его с детства, сделала властным и строгим, приучила к насилию. 12-летний мальчик убежал из дома в Макарьевский Желтоводский монастырь и послушничал там в ожидании пострижения. Имея неполных 20 лет, он вернулся домой, узнав о близкой смерти отца, и родные уговорили его, схоронив отца, жениться. Он сделался дьячком, затем (в 1625 г.) священником в селе Лыскове, и был уважаем во всей окрестности. Московские купцы, съезжавшиеся на Макарьевскую ярмарку, убедили местную знаменитость – священника Никиту Минина – переехать в Москву; там он несколько лет мирно служил на приходе. Затем внезапно умерли все три его сына; потеряв самое дорогое в мiре, он и его жена увидели в этом Божье благословение на отречение от мiра, и оба в 1630 г. решили постричься; он постригся с именем Никон в Анзерском скиту Соловецкого монастыря. Там, живя под началом прп. Елеазара Анзерского, он прочитал много святоотеческих аскетических сочинений, имел и свой опыт строгого подвижничества, приобрел навык переписки книг, неоднократно имел видения. Елеазар взял его с собой в Москву за царской милостыней на построение «каменного» храма в скиту.