Рапсодия гнева - Страница 40

– Выше башки. Два десятка зажигательных, как всегда, и по полсотни экспансивных с бронебойными. Десяток бронебойных и один экспансивный ты уже отстрелял. Надо отдать тебе должное – с толком.

Саша подрезал запутанный дерн, аккуратно снял и принялся слой за слоем вгрызаться лопаткой в тяжелый глинисто-каменистый грунт, какой всегда тут встречается ближе к вершинам. Полуденная жара сразу же грузно навалилась на плечи, потекла под курткой струями пота.

– Интересно, – ковыряя грунтогравий, размышлял он. – Америкосы также окапываются, вручную?

– А хрен их знает… – блаженно улегся в тени камня Андрей. – Оно тебе надо?

– Просто интересно. Вроде умные такие, столько разной техники напридумывали, может, думаю, изобрели лопату с моторчиком?

– Называется экскаватором… – усмехнулся корректировщик. – Тьфу! Трава тут горькая. Кстати, пожрать у нас почти ничего нет, зависать-то не собирались. Пачка галет, и все.

– Больше и не надо. На голодный желудок легче воевать – злее. А до ужина все равно не доживем, веришь?

– Иди ты…

– А чего? Классная тема, как раз под рытье ямы. Надо, кстати, выкопать хорошо, а то вдруг тут и закопают – лежи потом в хреновой могиле… Зато вдвоем будет здорово, не скучно.

– Во-во… С тобой разве соскучишься? Чего мысли такие упадочные? Страшно?

– Не знаю, – честно признался Фролов. – Непривычно. Так серьезно о смерти я еще никогда не думал, война все время далеко, в двух километрах от среза ствола… Это группа работает под пулями, на минах, врукопашную, а мы с тобой вроде как на прикрытии. Как боги. Разим наповал, оставаясь в счастливой недосягаемости. Даже как-то нечестно, веришь?

– Наверное, не как боги, а как титаны у греков, их же вроде скинули с небес на землю, помнишь? Вот и мы с тобой, как они. Были на небесах, а теперь пришлось встать на грешную землю, почувствовать себя в шкуре тех, кто всю войну проползал на брюхе и просидел в окопах да на горячей броне. Под пулями.

Он в задумчивости сорвал еще одну травинку, сунул в рот и сплюнул с досадой на горечь.

– Спецназ – это, конечно, звучит гордо, – вытер губы Андрей. – Но самые настоящие воины в мире – это все же пехота, мотострелки. Ты когда-нибудь думал, что такое ходить в атаку на окопавшегося врага? Выжить – один шанс из тысячи! Пули свистят, мины рвутся… А мы тут думаем, помирать или нет. Стыдно.

– Точно, стыдно, – согласился Саша. – Умирать надо с достоинством. А нам с тобой, коль по чести, так вообще бояться нечего. У твоих родителей, кроме тебя, сын и дочь, у меня сестричка, даже внучку уже родила. Переживут, веришь? А каково тем, кто у родителей один? Вот им, наверное, страшно.

– И все-таки хотелось бы сделать в жизни побольше, а то что мы успели? – пожал плечами корректировщик. – Жениться бы, детей родить, может, книгу написать про все это.

– Ладно тебе! – Фролов начал рыть с нарастающей злостью неподдающийся грунт. – Если мы сделаем то, что задумали, то ничего лучшего в жизни все равно уже не достигнем, веришь? Если погибнем, то это обидно, слов нет, что-то не доделаем, конечно, но на всю жизнь ведь все равно не надышишься! Когда бы смерть ни пришла – все равно кажется рановато, так ведь? Зато тут десятки пацанов спасем, может, и больше. Кто-то из них женится, нарожает детей, напишет книгу, изобретет лекарство от рака. Сделает все то, что мы не доделали, а потом еще в сотню раз больше.

– Но про нас никто не вспомнит, – с грустной уверенностью вздохнул Андрей.

– Да какая разница! Вспомнит, не вспомнит… Разве в этом соль? У нас есть возможность сохранить несколько десятков жизней, стоящих больше, чем наши. Вот у тебя невесты даже нет, а у кого-то из тех, кто пойдет штурмовать укрепрайон, есть жены, может, даже дети. Прикинь! Ну чем тебе не память, если ценой твоей жизни встретятся несколько пар влюбленных и каждый из них будет счастлив, затем родятся хотя бы пять детишек, будут улыбаться, смеяться, расти, читать азбуку и запускать бумажных змеев, разве не здорово?

– Красиво говоришь. – У Андрея даже глаза блеснули. – А ну, дай и мне покопать!

Минут через десять слой грунтогравия кончился и пошла легкая земля, такую копать – счастье.

– К полудню управимся, – заглянул в яму Фролов. – Хорошо бы первый выстрел сделать ровно в двенадцать.

– Чего тебя так припарило с этим полуднем? – Корректировщик устало вытер пот со лба, уселся в глубокую тень ямы, достал сигарету и звякнул знаменитой своей зажигалкой.

– Да так… Детские воспоминания. Вы в войнушку играли?

– А то! У меня был здоровский пистонный маузер, черный, совсем как настоящий.

– А у меня револьвер, – улыбнулся Саша. – Тоже пистонный. Помнишь такие? У них левая часть барабана вверх сдвигалась, чтоб пистоны засунуть.

– Ну! У Мишки с Бартеньевки такой был. Блестящий.

– Во-во!

Фролов тоже слез в яму, выклянчил сигарету и облокотился спиной о сыпучую теплую землю. Из стенок ямы торчали длинные белесые корни травы, земляной червь неуклюже пытался скрыться в насыпанной сверху куче, а прямо над ухом отчетливо застрекотал усевшийся на камень кузнечик. Лето… Как в детстве – звонкое, жаркое, погруженное в глубокую чистоту небес.

Только на родине, в Крыму, ранним летом всегда распускались маки, а тут их почему-то совсем мало. Странно. Может, земля не такая? Отец рассказывал, будто есть такая легенда – маки растут там, где пролилась на войне кровь героев. В Крыму их много-много, целые поля алеют, особенно возле Бахчисарая. Едешь на машине, а кругом будто кровавое море плещется, но не страшное, а какое-то светлое, умиротворенное.

– У нас была такая игра, – продолжил Саша. – Называлась «полдень». Кто ее придумал и почему так назвали – никто не помнил. Но смысл в том, что надо было успеть до полудня привязать на самой верхушке водонапорной вышки алую тряпицу. Вроде флага. Одна команда обороняла водокачку, и для нее врагами были все, кто лезет на забор и на вышку. Без разницы. Если обороняющиеся не давали привязать флаг никому, то выигрывали они, но такое бывало редко, поэтому в оборону ставили тот двор, который проиграл в прошлый раз. То есть они уже не могли проиграть, только выиграть, если никого не пропустят. Проиграть могла только одна из нападающих команд, понимаешь? Если не они первыми повесят флаг.

– Да. Но мы в такое не играли. Откуда вы взяли такие правила?

– Я же говорю – никто не помнит. Две нападающие команды начинали игру за час до полудня на площади у самого моря, это километров пять от водокачки. Надо было вовремя добраться, не истратив на это ни копейки, хотя если получится зайцем или на «колбасе», то можно было и троллейбусом. А у самой водокачки завязывался бой между теми, кто успел добраться. Но тряпицу нужно было привязать до полудня, иначе выигрывают обороняющиеся.

– Классная игра, – отбросил окурок Андрей. – Жаль, что у нас такой не было.

– Точно! Там важнее всего была сплоченность команды, дисциплина, организованность, все работали на одного – на того, кто взялся повесить флаг. – Саша тоже докурил и бросил окурок на дно ямы.

– Выброси наверх, – посоветовал корректировщик. – Зачем гадить в собственной могиле? Про игру я понял, но при чем тут сегодняшний день? Просто память о тех временах?

– Не о временах, а о человеке, – пояснил Фролов, беря в руки лопату. – Ты купался в Мартышке у волнолома?

– Конечно.

– Помнишь, там полузатопленный понтон у берега?

– Ну, с него было классно нырять.

– Ага… Однажды пацаны с Толстухи заняли понтон и никого не стали пускать, сказали, что это теперь их территория.

– Ты лопату отдай, – забрал инструмент Андрей. – Руки будут трястись, а со мной ничего не сделается. И что дальше?

– У нас был Колька Малков, его все звали Малым, но не за рост, а за фамилию. Так вот, он предложил толстухинским сыграть в «полдень» – если выиграют, то понтон их, если проиграют, то, как раньше, – общий. Мы, вообще-то, струхнули, потому что толстухинским не было равных в «пекаря» и в «стенка на стенку», но то игры хоть и командные, но по большому счету там каждый сам за себя.