Ради мира на земле - Страница 30

А в это время на левом берегу Днепра генерал неотрывно смотрел в бинокль на высоту 134,4 — так была обозначена она на штабных картах. Сквозь сильные стекла бинокля он отчетливо видел, как двигалась на вершине высоты маленькая фигурка артиллериста и как вздрагивала от частых выстрелов пушка. «Родной ты мой! Продержись еще хоть полчаса!»

Генерал опустил бинокль, рванул трубку телефона и закричал в нее простуженным голосом:

— Первый говорит. Все готово? Тогда начинай переправу.

Все, кто был на командном пункте, неотрывно смотрели на противоположный берег, на высоту 134,4. Возвышаясь над правобережьем, она прикрывала подступы к Днепру. И на ней, на этой высоте, в живых сейчас был только один человек.

…Враги окружали орудие с трех сторон. Было их, наверное, десятка четыре, остальных положила картечь. До пушки Ивана Кукарина оставалось всего каких-нибудь пятьдесят-сто метров. Еще два десятка фашистов уложил Иван, но его продолжали окружать.

Уже совсем близко приподнялся с земли фашист. Иван успел разглядеть его белесые волосы, в беспорядке выбившиеся из-под пилотки, и красное от напряжения лицо. Схватив карабин, Иван прицелился и выстрелил. «Попал», — удовлетворенно подумал он, но страшная боль вдруг обожгла руку. «Ранили!» — Рванул рукав гимнастерки, лежа мгновенно перевязал рану.

— Рус, сдавайся! — кричали ему со всех сторон.

— Врете, гады! Русские не сдаются!

…Кончились снаряды. В карабине оставался один патрон. Всего один. Единственный. Где-то в глубине сознания вертелась неотступная мысль, что этот патрон надо приберечь для себя, чтобы не попасть в плен. Но как раз совсем рядом с его пушкой выскочил из-за пригорка немецкий офицер. Рывком поднявшись с земли во весь рост, Иван бросился навстречу и последнюю пулю выпустил в него, застрелив в упор.

Два других гитлеровца уже цеплялись за ствол пушки. Их перекошенные от злобы лица совсем рядом. Кукарин взмахнул карабином над головой раз, другой. И вложив в удары приклада всю ненависть, душившую его, размозжил обоим фашистам головы. Потом прислонился к щиту и в изнеможении закрыл глаза. В руке и боку жгла острая пронизывающая боль.

Как в полусне услышал громкое «ура!». Кто-то бежал мимо, стреляя и крича, кто-то совал в рот фляжку и перевязывал ему руку. Потом его куда-то несли, и все это было, как во сне, как будто не с ним, Кукариным, а с кем-то другим.

Потом вдруг стало необыкновенно тихо.

— Жив он? — спросил чей-то удивительно знакомый голос.

— Жив, товарищ генерал, только крови потерял много.

Иван с усилием открыл глаза. Увидел над собой склоненное усталое лицо, круглую кокарду генеральской фуражки. Он сделал попытку приподняться на носилках.

— Лежи, лежи, герой! Мы с тобой еще повоюем. С такими войну не проиграешь!

Награжденный за свой подвиг орденом Ленина и Золотой Звездой Героя, Иван Кукарин воевал с фашистами до последнего дня, до Победы. Вернулся он после демобилизации в родные места лейтенантом запаса.

Иван Александрович Кукарин работал в Юрюзани на электростанции начальником топливно-транспортного цеха, потом — секретарем комсомольской организации в ремесленном училище. Ранение и тяжелая коварная болезнь — туберкулез легких, полученный на фронте, преждевременно оборвали его жизнь.

Миновала уже четверть века с того дня, как не стало Ивана Кукарина, но жива память о Герое. Каждый год призывники Юрюзани, Катав-Ивановска и Усть-Катава соревнуются в военно-спортивном троеборье на приз имени Героя Советского Союза Ивана Александровича Кукарина.

В музее революционной, боевой и трудовой славы Юрюзанского механического завода бережно хранятся под стеклом грамота Героя и его боевые награды.

На центральной площади Юрюзани, за оградой сквера, среди разросшихся кленов и акаций невысокий могильный холмик, на скромном обелиске — пятиконечная звезда и два скрещенных пушечных ствола. Чуть пониже — слова:

На городской площади Карабаша — небольшой памятник из дымчатого мрамора. Профиль молодого красивого паренька в танкистском шлеме. Упрямо сжатые губы, руки — на рычагах управления. Зимой и весной, летом и осенью у подножья памятника, на гусеницах танка — цветы. В праздники в строгом молчании стоят здесь в почетном карауле пионеры и комсомольцы. Не ушел Александр Сугоняев из города. Он вернулся сюда в своем бессмертии.

…Будто нехотя набегает на берег волна. Лизнет отточенные, отшлифованные валуны и откатится назад. Вновь набежит и опять отойдет. Хорошее озеро Серебры.

Шура стоял с товарищами на горе.

— Красотища какая, правда? — чуть щурился он. Теплый ветерок трепал его большой, волнистый чуб. Внизу, у воды, визжали девчата.

Шура ступил босой ногой на большую каменную плиту и улыбнулся.

— Уже нагрелась. — Сел. Снял рубашку, подставив солнцу и без того смуглую спину.

— Люблю лето. Тепло, красиво… — Потом прислушался к смеху девчат. Насупился. Вздохнули и мальчишки…

— Они еще ничего не знают. Может, не говорить? Может, ненадолго это? Недельку-другую и кончится, — сказал Саша Иванов.

— Шур, — вздохнул Ваня Чмелев, — теперь, значит, брат твой не вернется? На фронт сразу?

— На фронт. Офицер он. И я на фронт пойду. Не могут не взять. Комсомолец я.

…Дома в эти дни было тревожно. Молча уходил на работу, в шахту, отец. Приумолкла и мать, и даже сестры меньше ссорились между собой. Шура буквально на глазах повзрослел, вытянулся, похудел. Не очень разговорчивый (за что ребята называли его Буканей), он и вовсе замолчал.

Вечерами долго не мог заснуть, мыслями был далеко. Он был там, на передовой, в одном танке со старшим братом. Писем от Ивана давно не было. Прислал в конце июня одно коротенькое: «Уходим. Не волнуйся, мама. Вернусь». И все. Четвертый месяц идет война. Школа (хотя и учился уже в десятом классе) отодвинулась куда-то на задний план. Теперь не это казалось главным Шуре. Он не мог понять, да и не хотел понимать того, что ему и его товарищам сказали в военкомате, когда они принесли туда заявления. Всего одну строчку: «Хочу пойти на фронт», — написал каждый.

Они умоляюще смотрели на военкома, надеясь, что взгляд их больше, чем заявление, убедит его в том, как хочется им на фронт. Капитан В. А. Решетников сложил заявления в папку, устало покачал головой:

— Нет, ребята, малы еще. Учитесь. Но обещаю — будет нужно, обязательно вызовем. А сейчас объявляю вам готовность. Устраивает?

Понял Шура — настаивать бесполезно. Вот об этом и думал, глядя в потолок. В доме тихо. Посапывают сестренки. Не спят мать с отцом. Шепчутся о чем-то. Прислушался: об Иване говорят.

Наконец, пришло долгожданное письмо. Иван писал, что лежит в госпитале, в Свердловске. Уехала к нему мать. А у Шурки из рук все валилось. К учебникам уже не притрагивался. Не выдержал отец:

— Поезжай…

Не сразу попал Шура в госпиталь. Долго пришлось уговаривать врача, чтоб пустили к брату, а когда, наконец, разрешили, он не шел, а бежал по коридору. Вот и нужный номер палаты. Не открыл, а рванул дверь и… замер на пороге. Брата увидел сразу. Тот лежал у окна. Одна рука поверх одеяла. Не рука, а тугой сверток бинтов. Перевязана и голова, а глаза, глаза такие же, как у Шурки, — большие, коричневые, — ласково улыбались ему.

Шурка медленно подошел к кровати, сел на краешек табуретки и, не сдержавшись, прижался к плечу брата.

Три дня был Шура в госпитале. Иван рассказывал о зверствах фашистов, о первых тяжелых боях, о том бое, в котором был ранен. Иван, командир танка, и его друг Юрий, механик-водитель, чудом остались живы. Механик сильно обгорел. Он лежал на соседней кровати, голова полностью забинтована. Шура не видел его лица, только слышал его голос, подавал ему пить.