Путешествие в Уссурийском крае - Страница 38
Затем на западной стороне Сихотэ-Алиня, в верховьях реки Ли-Фудзина и далее вниз по этой реке снег имел везде два фута глубины, а ближе к Уссури увеличивался даже до трех футов.
Сообразно изменению климата изменяется растительность по мере удаления от берега моря внутрь страны.
Обыкновенный характер растительности берегов на всем пройденном мною расстоянии, т. е. от залива Посьета и до реки Тадушу, как я уже упоминал прежде, везде один и тот же – редкий дубовый лес, в котором только иногда, преимущественно в падях, попадаются другие лиственные деревья; подлесок состоит из различных кустарников с преобладанием дубняка, леспедецы и лещины.
По реке Тадушу, верст на двадцать от ее устья, идут леса с таким же характером. Затем далее вверх начинают, сначала изредка, а потом все чаще и чаще попадаться хвойные деревья, и, наконец, в верхнем течении реки, верст на пятьдесят от моря, уже окончательно растут хвойные леса, которые восходят на горы и затем спускаются на верхние части долины Ли-Фудзина. Впрочем, среди хвойных пород – кедра и ели – попадаются также липа, дуб, береза, ильм, и из них последний достигает громадных размеров. Все эти деревья теснятся здесь сплошной непроницаемой стеной, и тайга делается в полном смысле дремучею.
По выходе из последней фанзы на реке Тадушу мы в тот же день сделали перевал через главную ось Сихотэ-Алиня и спустились в верховья реки Ли-Фудзина. На самой высшей точке перевала стоит китайская капличка с изображением размалеванного божества.
Такие каплички ставятся манзами на всех перевалах даже через небольшие возвышенности и в достаточном количестве существуют в самых глухих местах Уссурийского края.
Хотя на имеющихся картах подобные каплички обозначаются громогласным названием кумирни, но они, в сущности, ничего более, как квадратные деревянные клетки вышиною около аршина. Бока их делаются глухими, и только с одной стороны находится отверстие, перед которым на противоположной стороне наклеено изображение бога в образе китайца.
Перед таким изображением иногда стоит чугунный горшок и лежат различные приношения в виде мелких монет, ленточек, полотенец, кусочков красной материи и т. п.
Всякий проходящий мимо такой каплички манза непременно сядет возле нее, покурит трубку и выбьет пепел в чугунный горшок, делая, таким образом, приношение, по пословице: «На тебе, боже, что мне негоже».
Здесь же, на перевале через Сихотэ-Алинь, я в первый раз видел японскую лиственницу, которая изредка попадается в Зауссурийском крае и отличается от обыкновенной изогнутым стволом и курчавыми ветвями. Все нижние ветви этой лиственницы, под которою стоит капличка, были увешаны различными ленточками, пожертвованием одиноко сидящему здесь китайскому богу.
Первая ночь захватила нас на несколько верст ниже перевала в тайге, где даже не было воды. Однако нечего делать, надо было останавливаться ночевать. Прежде всего разгребли снег, который лежал везде на два фута [60 см] и развели костер, чтобы сначала немного отогреться. Потом развьючили лошадей, которых отпускать кормиться было некуда (в тайге нет и клочка травы), поэтому я велел дать им ячменя и привязать на ночь к деревьям.
Холод был страшный (термометр показывал минус 20 °Р [-25 °C]), и еще счастье, что здесь, в лесу, не хватал нас ветер, который дул целый день, но не стих и к вечеру. За неимением воды мы натаяли сначала снегу, а потом сварили чай и ужин. Ни до одной железной вещи нельзя было дотронуться, чтобы не пристали к ней руки, а спина, не согреваемая костром, до того мерзла, что часто приходилось поворачиваться задом к огню.
Около полуночи я улегся вместе со своим товарищем и собакою возле самого костра на нарубленных еловых ветках и велел закрыть нас сложенною палаткою. Скоро сон отогнал мрачные думы; но этот сон на морозе какой-то особенный, тяжелый и не успокаивающий человека. Беспрестанно просыпаешься, потому что холод со стороны, противоположной костру, сильно напоминает, что спишь не в постели. От дыхания обыкновенно намерзают сосульки на усах и бороде и часто, опять растаяв, мокрыми, страшно неприятными каплями катятся через рубашку на тело. Иногда снится родина, и все хорошее прошлое, но пробудишься… и мгновенно сладкие мечты уступают место не совсем-то приятной действительности.
На следующий день путь наш лежал большей частью по самой реке Ли-Фудзину, которая вскоре после истока имеет 15–20 сажен [32–43 м] ширины. Дремучая тайга сопровождает все верхнее течение этой реки и имеет дикий, первобытный характер. Сплошною стеной теснятся столетние деревья к самому берегу, на который часто выходят то справа, то слева высокие утесы окрестных гор.
Редко эти утесы стоят голыми: могучая растительность даже здесь не хочет оставить пустого места, и по ним, прицепившись в расселинах своими корнями, растут ели, кедры и густой кустарник. Только уж слишком отвесные и нависшие над рекой утесы лишены деревьев и отливают желтоватым или сероватым цветом от покрывающих камень лишаев.
Мертвая тишина царит везде кругом, и только изредка слышится крик дятла или ореховки. Эти звуки и множество звериных следов напоминают путнику, что он не одинок в пустынной тайге…
Вообще в здешних лесах очень много всяких зверей, и в особенности соболей, так что здесь главное место промысла для тазов, живущих на реках Тадушу и Ли-Фудзине.
Тигров также довольно, и я несколько раз видел, как рядом шли следы этого зверя, жителя тропиков, и соболя, обитателя лесов Крайнего Севера. Тот и другой сходятся вместе в Уссурийской стране, представляющей такое замечательное смешение и северных и южных форм.
Другая и третья ночь были проведены так же, как и первая, на снегу и морозе, который не только не уменьшился, но даже еще увеличился на несколько градусов. Только на четвертые сутки, в самый день Рождества, добрались мы до фанзы, которую каждый из нас увидал с особенною радостью, зная, что в ней можно будет, по крайней мере, отдохнуть на теплых нарах.
Дикий характер берегов Ли-Фудзина не изменяется до самого принятия слева реки, по которой идет другая тропа из гавани Ольги. Только отсюда долина его, расширяясь версты на полторы или на две, делается удобною для обработки, и по ней, так же как и по Тадушу, встречаются довольно часто фанзы китайцев и тазов.
Последние живут или отдельными семействами или большей частью вместе с манзами. Число фанз как тех, так и других в долине Ли-Фудзина простирается до 25.
Пробежав верст около семидесяти, если считать по прямому направлению, Ли-Фудзин сливается с рекою Сандагоу, которая отсюда несет уже название Улахе, сохраняя его до впадения Даубихе, откуда соединенная река принимает имя Уссури.
Таким образом, начало последней есть собственно Санда-гоу, истоки которой лежат в Сихотэ-Алине, верстах в семидесяти от берега Японского моря.
Долина Улахе, имеющая сначала версты три в поперечнике, значительно расширяется к устью Даубихе и так же, как долина нижнего течения Ли-Фудзина, покрыта высокой травой, с редкими деревьями или небольшими рощами. Боковые горы этой долины гораздо ниже тех, которые сопровождают течение Ли-Фудзина. Притом же они имеют более мягкие очертания, так что утесов и обрывистых скатов здесь вовсе нет. Наконец, от устья Ли-Фудзина опять начинают преобладать лиственные леса.
Китайцев также довольно много живет по долине Улахе, и первое поселение, встреченное мною здесь, была деревня Нота-Хуза, состоящая из пятнадцати фанз. Эти фанзы довольно большие и хорошо обстроенные, так что, судя по наружному виду, здешние китайцы живут зажиточно.
От деревни Нота-Хуза оставалось уже недалеко до устья реки Даубихе, где расположена наша телеграфная станция и куда я всеми силами торопился поскорее добраться, рассчитывая притти накануне Нового года. Однако в здешних местах, более чем где-либо, применима пословица «человек предполагает, а бог располагает», и метель, бывшая 30 декабря, до того занесла тропинку, что на следующий день к вечеру мы были еще за 25 верст от желанного места.