Путешествие в Уссурийском крае - Страница 37

Так как река Ольга часто разливается и затопляет свою долину, то почти все пашни крестьян находятся в пяти – десяти верстах к северо-востоку от деревни в прекрасной и плодородной местности.

Остальные три деревни, Фудин, Арзамазовка и Пермская, расположены в долине реки Вай-Фудзина в расстоянии– первая 15 верст от нашего поста, а две другие ближе к нему, каждая версты на две. Эти деревни несравненно хуже Новинки; избы большею частью не обстроены, некоторые стоят даже без крыш, и, кроме того, пашни расположены в долине Вай-Фудзина, где вода их затопляет. Последнее неудобство принуждает крестьян искать себе поблизости другое место.

Прожив шесть дней в гавани Ольги, отдохнув и заменив сбитых лошадей свежими, вымененными у крестьян, я вышел оттуда 14 декабря с намерением итти уже на Уссури. К этой речке отсюда ведут два пути: один по долине реки Вай-Фудзина и перевалом через горы на реку Ли-Фудзин, правый приток Улахе; другой направляется по-прежнему берегом моря до реки Тадушу и вверх по этой реке, откуда переваливает также в долину Ли-Фудзина. Хотя последний путь длиннее, но я избрал его потому, что здесь, по крайней мере сначала, вьючная тропа несравненно лучше, а во-вторых, яхотел видеть реку Тадушу, долина которой довольно густо населена китайцами и тазами.

На переход от гавани Ольги до реки Тадушу, где расстояние около 80 верст, я употребил пять суток. На всем этом протяжении вовсе нет населения, за исключением одинокой фанзы зверопромышленника-таза. Тропинка ведет невдалеке от берега моря, и характер местности здесь тот же, как и прежде: горы и пади беспрестанно сменяют одна другую. Они покрыты редким дубовым лесом с густым кустарником и высокой травою.

Верстах в 30 севернее гавани Ольги лежит залив Владимира, где прежде находился наш пост, который теперь упразднен. На пустынных берегах этого залива я видел в первый раз великолепного морского орлана, который вместе с орланами белохвостыми держался возле шалаша на берегу небольшой речки, где осенью орочи ловили рыбу и где эти орланы привыкли поживляться остатками.

Морской орлан живет в большом числе на берегах Охотского моря, на Курильских островах и на Камчатке, но залетает к югу до Японии. Эта огромная, сильная и красивая хищная птица питается преимущественно рыбой; иногда даже нападает на молодых тюленей и таскает их из моря. Старинный исследователь Камчатки Стеллер рассказывает, что видел однажды, как этот орлан схватил полярную лисицу, поднялся с нею на воздух и бросил оттуда вниз на камни, после чего начал пожирать свою убившуюся добычу.

Более осторожный, нежели его товарищи, красивый орлан не допустил меня шагов на двести и, описывая круги, поднялся сначала высоко вверх, а потом совсем улетел. Однако я не терял надежды, что он возвратится, и так как было уже не рано, то приказал останавливаться на ночлег и развьючивать лошадей, а сам устроил засадку, повесив для приманки незадолго перед тем убитую козу. Не прошло и получаса, как прилетели орланы белохвостые и, усевшись на деревьях, сладко поглядывали на приманку, но желанный гость не являлся, так что я напрасно прождал его до вечера.

На другой день чуть свет я опять был уже в засадке и просидел в ней часов до десяти утра, но все-таки неудачно.

Морской орлан, хотя и прилетел на этот раз вместе с другими, но, как будто чуя опасность, держался вдали и садился там на деревья, не подлетая к приманке. Видя, что он так осторожен и что можно прождать безуспешно еще целый день, я вышел из засадки, и когда спугнутый моим появлением орел начал высоко кружиться в облаках, я пустил в него из штуцера две пули как прощальный салют великолепной птице.

18 декабря мы достигли реки Тадушу, которая вытекает из Сихотэ-Алиня и имеет около 60 верст [64 км] длины.

Ее долина достигает 1–2 верст ширины, а по плодородию и красоте не уступает даже знаменитой в этом отношении Сучанской долине. По бокам она также обставлена довольно высокими крутыми горами, часто живописно сгруппированными и выдвигающими к реке голые каменные утесы. Все эти горы покрыты лесами, в которых с удалением от берега моря начинают преобладать хвойные породы, и в особенности ель.

Долина Тадушу в нижнем и среднем течении этой реки, т. е. верст на тридцать от ее устья, населена довольно густо тазами и китайцами, из которых последние живут очень зажиточно. Фанзы тех и других расположены на расстоянии ¹/2—1 версты между собой, и общее число их насчитывается до 35. Впрочем, возделыванием земли занимаются только китайцы; тазы же, хотя и живут здесь оседло, но не знают земледелия, а исключительно занимаются охотой и соболиным промыслом. Как обыкновенно, всех добытых соболей они отдают китайцам за продукты, забранные у них в течение года, и на Тадушу есть три-четыре манзы, которые ведут значительный торг соболями. Собирая этих соболей от тазов и других мелких торгашей-манз, они продают их приезжающим китайским купцам или прямо от себя отправляют в Шанхай на больших лодках (джонках), а иногда даже и на вьючных лошадях. В Шанхае, по рассказам манз, эти соболи, и дурные и хорошие, идут гуртом по два мексиканских доллара за штуку.

Наибольшее количество соболей у китайцев на Тадушу бывает в конце декабря, именно в то время, когда я пришел сюда. Обыкновенно они продают их пачками по десяти штук, среди которых наполовину дурных. Такими пачками соболей отдают по три серебряных рубля или по два доллара за штуку гуртом.

Во время моего пребывания на реке Тадушу там можно было купить, я думаю, тысяч до двух, если не более, соболей, имея только серебряную монету и большое терпение во время торговли с манзами. Обыкновенно они запрашивают вдвое против настоящей стоимости продаваемой вещи и потом долго не спускают цены, выжидая, каков покупатель и очень ли нужна ему эта вещь. В последнем случае упорно держатся своей цены и уступают, часто догоняя покупателя уже на дороге. Самое лучшее при всех подобных торговых сделках показывать вид, что вещь вовсе не нужна, а покупаешь ее между прочим. Тогда манза живо спускает цену и, наконец, уступает за ту, которая ему назначена, но при этом непременно выторгует какой-нибудь прибавок, вроде куска сахару, мыла или огарка стеариновой свечки.

Притом же их навязчивость выводит из всякого терпения. Станешь ли пить чай или есть что-нибудь, все наличные манзы тотчас же обступят кругом, смотрят в самые глаза и беспрестанно просят то того, то другого, а иногда даже и сами берут, пока не припугнешь их как следует.

Каждая вещь интересует их, как малых детей, а стоит, бывало, только начать писать, чтобы возбудить всеобщее удивление, смех и горячие толки. Впрочем, изредка попадались и флегматические манзы, которые довольно равнодушно относились к свечам, спичкам и тому подобным мелочам, до крайности всех их интересующим.

От крайней фанзы в верховьях реки Тадушу нам предстоял перевал через Сихотэ-Алинь в долину реки Ли-Фудзина. Здесь на протяжении восьмидесяти верст нет ни одного жилого места, и четыре дня, употребленные на этот переход, были самые трудные из всей моей экспедиции. Как нарочно, сряду три ночи, которые пришлось тогда провести под открытым небом, выпали морозы в 23, 25 и в 27 градусов [-28,75, – 31,25 и -33,75 °C], а ночевка на таком холоде, да притом еще в снегу на два фута глубиной [60 см], чрезвычайно тяжела.

Собственно перевал через главную ось Сихотэ-Алиня, т. е. расстояние между истоками Тадушу и Ли-Фудзина, всего несколько верст. Подъем здесь весьма отлогий, и горы гораздо ниже тех, которые стоят на берегу моря при устье реки Тадушу.

Однако, несмотря на такую сравнительно малую вышину, Сихотэ-Алинь делает замечательную разницу относительно климата морского побережья и тех местностей, которые лежат по западную сторону этого хребта. Переваливая с реки Тадушу на реку Ли-Фудзин, я мог хорошо это заметить. В береговой полосе от Сучана до самой реки Тадушу за исключением значительных горных вершин снег лежал только в лесистых падях и на северных склонах гор, но и здесь он был не более двух-трех вершков. По долине реки Тадушу, верст за тридцать от ее устья, почти вовсе не было снега, но, начиная с этого расстояния, он покрывал землю на 4–5 вершков [17–22 см] глубины. Чем далее в горы, тем снег делался больше, так что на перевале, который отстоит от берега моря верст на 60 или 65, он лежал уже более чем на фут [30 см].