Путешествие в Уссурийском крае - Страница 34

Однако у нас скоро восстановилась дружба и довольно оригинальным образом. Увидев у меня стеариновые свечи, манза, как и всегда, попросил кусочек, и когда я дал ему небольшой огарок, то он тотчас же принялся его есть, откусывая понемногу, словно вкусную конфету, и всякий раз приговаривая: «шангау, ша-шангау», т. е. хорошо, очень хорошо. Видя такой высокий гастрономический вкус моего тогдашнего хозяина, я предложил ему кусочек мыла для пробы; манза взял это мыло, разрезал на несколько частей и тотчас съел одну из них с полным удовольствием.

Наконец, желая довершить свое наслаждение, он положил в рот мыла и стеарину, разжевал все это потихоньку и съел, не переставая расхваливать. Последний десерт, видно, пришелся манзе более по вкусу, потому что он и далее продолжал угощаться подобным же образом.

На следующий день, пройдя сначала верст десять вверх по реке Таудими, мы повернули вправо, на перевал через горы, отделяющие собой долину этой реки от долины Сучана. Здесь опять пришлось ночевать в лесу, и как назло, опять поднялась метель, не перестававшая до полудня следующего дня. Перемерзши как следует, мы спустились в долину Суча-на и вскоре достигли двух наших деревень, в которых расположились отдохнуть несколько дней.

Река Сучан. – Деревни Александровская и Владимирская. – Земли удельного ведомства. – Обилие фазанов. – Охота на тигра. – Путь от Сучана до гавани Ольги. – Описание лесного бивуака. – Гавань Ольги. – Окрестные деревни. – Залив Владимира. – Морской орлан. – Река Тадушу. – Перевал через Сихотэ-Алинь. – Замечательная разница климата. – Трудности вьючного путешествия. – Окончание зимней экспедиции

Из всех прибрежных долин Зауссурийского края самая замечательная по своему плодородию и красоте есть, бесспорно, долина реки Сучан, которая вытекает из главного хребта Сихотэ-Алиня и, стремясь почти в меридиональном направлении к югу, впадает в залив Америка. Имея истоки недалеко от верховьев Уссури, эта река в своих верхних и средних частях представляет характер вполне горной речки. Только в низовьях Сучан делается тихой, спокойной рекой.

Гигантский отвесный, как стена, утес сажен в семьдесят [150 м] вышиной обозначает в заливе Америка то место, где находится устье Сучана и откуда начинается его долина, с трех сторон обставленная горами и открытая только к югу.

Эта долина, гладкая как пол, тянется в длину верст на шестьдесят и, имея в начале не более двух верст в поперечнике, постепенно увеличивается по мере приближения к устью реки, так что достигает здесь от четырех до пяти верст ширины.

Боковые горы, ее ограждающие, довольно высоки, круты и изрезаны глубокими падями, которые в различных направлениях сбегают к главной долине. Эти горы сплошь покрыты лесами, в которых растут все породы лиственных деревьев, свойственные Уссурийскому краю, и только на самых вершинах и в некоторых высоких падях встречаются хвойные деревья: кедр и реже ель.

Густой кустарник и высокая трава покрывают собой почву этих лесов, в которых растительная жизнь развивается до огромных размеров.

Почва Сучанской долины чрезвычайно плодородна и состоит из чернозема в смеси с суглинком. Такой слой достигает средним числом до трех футов толщины [до 1 м], а в некоторых местах вдвое более и лежит на подпочве, состоящей из глины и песку.

Давнишние обитатели Сучанской долины – туземцы – говорят, что это самый лучший и плодородный край из всего нашего побережья Японского моря. Недаром же скопилось тут довольно густое, по крайней мере, для здешних мест, китайское население. Фанзы этих китайцев стоят или отдельно, или по нескольку вместе, образуя поселение или деревни. Таких поселения считается по Сучану и его притокам одиннадцать, и в них 69 фанз, а отдельно лежащих фанз шесть, так что всего 75 фанз, в которых живут около пятисот человек. Впрочем, цифра этого населения, как я уже говорил в четвертой главе, в прежние времена была далеко не постоянна, но уменьшалась летом и увеличивалась зимой, когда сюда приходили до весны многие ловцы капусты и искатели золота.

В Сучанской долине находятся два наших небольших селения Александровское и Владимирское, которые лежат одно возле другого и верстах в двенадцати от берега моря. В каждом из них только по пяти дворов, и в первом живут поселенцы, привезенные сюда из Николаевска в 1864 году а во втором – вятские крестьяне, жившие первоначально на нижнем Амуре, но переселившиеся сюда в 1865 году. Поселенческая деревня, т. е. Александровская, заключает в себе 16 человек обоего пола, а во Владимирской считается 27 душ крестьян.

Обе сучанские деревни, несмотря на плодородные местности, среди которых они расположены, находятся в самом незавидном положении и производят на свежего человека крайне неприятное, отталкивающее впечатление.

В 1868 году вся долина Сучана и пространство между этой рекой, с одной стороны, Уссурийским заливом – с другой, вместе с долинами рек Цимухе и Майхе и островом Аскольдом поступила в ведомство уделов.[15] От этого ведомства на первый раз решено поселить в Сучанской долине колонистов из Финляндии, и действительно в следующем, 1869, году сюда уже прибыло кругом света семь финляндских семейств.

Место для постройки помещений управляющему и чиновникам удельного ведомства отведено в гавани Находка, которая лежит на западном берегу залива Америки, как раз против устья Сучана.

Сучанская долина замечательна необыкновенным обилием фазанов, которых вообще множество во всем Южноуссурийском крае и в особенности на морском побережье. Любимую пищу этих птиц составляют различные зерновые хлеба, поэтому осенью фазаны держатся преимущественно возле наших деревень и китайских фанз. Здесь они немилосердно истребляют всякий хлеб и даже молодой картофель, который проглатывают целиком. Кроме того, фазаны очень любят желуди, и я часто убивал в дубовых лесах экземпляры, у которых целый зоб был набит исключительно очищенными от кожуры желудями.

Во время своего пребывания в Новгородской гавани я встретил там великое множество фазанов, но еще более нашел их в Сучанской долине, где они большими стадами бегали по китайским полям или без церемонии отправлялись к скирдам хлеба, сложенным возле фанз.

Испытав еще прежде неудобство обыкновенного, хотя и очень большого ягдташа при здешних охотах, где убитую дичь можно считать на вес, а не на число, я брал теперь с собой, идя за фазанами, солдата с большим мешком, а сам нагружался порохом и дробью.

На чистом поле фазаны довольно осторожны, в особенности в стаде, и не подпускают к себе на выстрел и летом, а часто и пешком уходят в ближайшую густую траву.

Зная это, я проходил сначала вдоль поля и сгонял с него всех фазанов, а затем отправлялся искать их с лягавой собакой.

Тут начиналась уже не охота, а настоящая бойня, потому что в нешироких полосах густого чернобыльника, которым обыкновенно обрастают здешние поля, собака находила фазанов в буквальном смысле на каждом шагу. Пальба производилась настолько скорая, насколько можно было успевать заряжать ружье; и, несмотря на то что часто сгоряча делались промахи, да притом много подстреленных уходило и пропадало, все-таки часа через три или даже иногда менее я убивал от 25 до 35 фазанов, которые весили от двух до трех пудов, так что мой солдат едва доносил домой полный и тяжелый мешок.

Такой погром производил я почти ежедневно во время своего десятидневного пребывания на Сучане, и долго будут помнить меня тамошние фазаны, так как дня через три уже можно было видеть на полях хромых, куцых и тому подобных инвалидов. Роскошь в этом случае доходила до того, что я приказывал варить себе суп только из одних фазаньих потрохов, а за неимением масла употреблял и собирал на дальнейший путь их жир, которого старый самец дает в это время почти со стакан.

Но не одним истреблением смиренных фазанов ограничились мои охотничьи деяния на Сучане; пришлось здесь поохотиться даже и на тигра, хотя, к сожалению, неудачно.