Путь Грифона - Страница 22

– И будем бить, – без всякого пафоса заявил Георгий Константинович.

Сомнений в этом волевом и неотвратимом для неприятеля действии у советского командования действительно уже не было. Василевский, лишь взглянув на Жукова, видел прямое подтверждение слов своего подчинённого. Глядя на мускулистую, коренастую фигуру маршала, можно было не сомневаться, что, случись тому нужда, он и теперешний, в рукопашной схватке хоть в конном, хоть в пешем строю оказался бы на высоте. Как, наверное, абсолютное большинство нынешних советских маршалов и генералов.

В личном деле маршала Жукова была и есть любопытная запись времён подавления Тамбовского восстания… «Награждён орденом Красного Знамени командир 2-го эскадрона 1-го кавалерийского полка отдельной кавалерийской бригады за то, что в бою под селом Вязовая Почта Тамбовской губернии 5 марта 1921 г., несмотря на атаки противника силой 1500–2000 сабель, он с эскадроном в течение семи часов сдерживал натиск врага и, перейдя затем в контратаку, после шести рукопашных схваток разбил банду». Шесть рукопашных за семь часов – это даже просто физически трудно вынести. А ещё за строками из личного дела остались потери эскадрона. В том числе гибель от ран друга будущего маршала комвзвода Ухач-Огоровича – сына бывшего царского полковника и преподавателя на курсах красных командиров в городе Рязань. Умалчивало личное дело и о том, что несколько раз за день в бою буквально спасал своего командира эскадрона политрук с примечательной фамилией Ночевка. В последний раз это случилось, когда Жуков отстреливался из нагана от антоновцев, пытавшихся взять его живым.

– Остаётся только жалеть, что троцкистская тенденция гнать людей в атаку, как скот на бойню, в войсках продолжается, – не удержался от ещё одного комментария Суровцев.

Маршалам очень не понравились последние слова сотрудника оперативного управления. Но ни один ни другой не сказали ничего в ответ. Удивительное дело. К исходу второго года войны все, включая Сталина, стали неожиданно терпимыми к мнению подчинённых. Однажды Василевский спросил Ворошилова, почему их предложения теперь Сталиным «не только не отвергаются, но и охотно обсуждаются; и если предложение разумно, оно принимается». Климент Ефремович, подумав, ответил: «Раньше Сталин был не таким. Наверное, война научила его многому. Он, видимо, понял, что может ошибаться и его решения не всегда могут быть самыми лучшими и что знания и опыт других могут быть также полезными. Сказались на Сталине и годы: до войны он был моложе и самоувереннее…»

– Ну что ж, спасибо, – прощаясь, подал руку Суровцеву Жуков, – и побольше нам таких сведений…

Василевский, неодобрительно глядя на Суровцева, руки не подал. Даже не поблагодарил.

– Можете идти, – сухо произнёс он.

Суровцев не двинулся с места. Молча, поочерёдно, бросал взгляды то на одного, то на другого маршала.

– У вас что-то ещё? – неопределённо, но заинтересованно спросил его Василевский.

– Так точно. У меня дело частного характера, – ответил Сергей Георгиевич, глядя на Жукова.

Молчание длилось достаточно долго. Все трое напряжённо думали. Тишину нарушил Жуков. Глядя в глаза Суровцеву, с грозным вызовом спросил:

– Уж не ко мне ли дело?

– Так точно, товарищ Маршал Советского Союза! – построевому ответил Суровцев.

Преодолеть неловкость сложившейся ситуации оказалось не так просто. Даже с точки зрения обычной субординации заместитель Верховного главнокомандующего не мог вот так, запросто, в присутствии начальника Генерального штаба спросить, что за «дело частного характера» имеет в виду сотрудник оперативного управления возглавляемого им штаба… И сам начальник Генерального штаба тоже не та фигура, чтоб обыденно сказать: «Вы тут поболтайте, а я пойду покурю». Для Суровцева же было понятно, что другой возможности встретиться и поговорить с Жуковым в ближайшее время может и не представиться. Сама должность такова, что даже в Москве встретиться с ним было не просто. Но и дело к нему имело не совсем частный характер. Это был тот случай, когда дела личные и частные становились делами государственной важности…

– Никак общих знакомых предлагаете вспомнить? – предположил вслух Жуков.

– Сослуживцы – дело святое, – нашёлся что сказать и Василевский. – Я к Антонову. Минут через пять вернусь.

Взяв со стола курительную трубку и кисет с табаком, Василевский вышел.

После ухода начальника Генштаба Жуков почувствовал себя более уверенно. То ли просто сказал, то ли приказал:

– Садитесь. Слушаю вас.

– Дело касается Александра Александровича Соткина, – продолжая стоять, доложил Суровцев.

– Значит – о Сашке разговор… Ты, никак, его ищешь?

– Так точно, Георгий Константинович.

– И на чёрта он тебе сдался, позволь спросить?

– Есть один долг времён Гражданской войны. Мне с ним вместе надо этот долг вернуть.

– Ну так и возвращай. Я-то тут при чём?

– Я разыскивал Соткина весьма тщательно, – точно не услышал маршала генерал. – Выяснил, что накануне войны он освободился из лагеря. Вступил добровольцем в сто шестьдесят шестую Сибирскую дивизию. Дивизия попала в окружение и полностью полегла на подступах к Смоленску. На том можно было бы и успокоиться. Но я нашёл рапорт начальника особого отдела двадцать четвёртой армии о спасённом знамени погибшей дивизии с указанием фамилии спасителя. Это старшина по фамилии Соткин.

– Может быть, однофамилец…

– Георгий Константинович, в отличие от чекистов, я знаю, что старшина Соткин и представитель Ставки генерал армии Жуков, находившийся в тот период времени в двадцать четвёртой армии генерала Ракутина, знакомы с шестнадцатого года. Ещё по учебной уланской команде в городе Изюм. Особист, писавший рапорт, этого не знал. И уже не узнает. Он геройски погиб в бою.

Жуков хорошо помнил того особиста, почти мальчишку. «Вот как оно бывает, – подумал он, – а казалось, что такой “воин”, как тот чекист, струсит в первом же бою. Но что так крепко связывает Суровцева с Сашкой Соткиным? Наверняка это служба в белой армии, – был уверен маршал. – А сам этот разговор слишком похож на провокацию». Он мог бы накричать на генерала, даже припугнуть так, чтоб тот даже думать забыл подходить к нему с подобными разговорами, но что-то удерживало. И это «что-то» непостижимо крепко было связано с их неожиданной встречей в кремлёвской приёмной Сталина и с особо секретными документами, добытыми из ставки Гитлера, и ещё с чем-то, не менее серьёзным…

– Я и Александр Александрович Соткин имеем прямое отношение к исчезнувшему золоту Колчака, – точно опередил своими словами мысли Жукова Суровцев. – Секретность дела такова, что, не принадлежи вы к высшему руководству страны, я бы просто не сказал вам об этом.

– Вот оно как, – точно выдохнул маршал и с видимым облегчением встал из-за стола.

Помолчали.

– Считай, что нашёл ты Соткина, – окончательно перешёл в обращении на «ты» Жуков.

– Жив? – спросил Сергей Георгиевич.

– Месяц тому назад был жив. Воюет хорошо. Даже карьеру свою, чёрт такой, выправил. Уже подполковник. Но генералом ему с его биографией и с его характером лучше не становиться. Хотя, смотрю, у тебя это лихо получилось. Несмотря на биографию… Помощника моего, Бедова, знаешь?

– Доводилось видеть.

– Я сам, что требуется, Ивану Харлампиевичу скажу, а он уже тебе подскажет, как умнее поступить. Он Сашкой занимался. Иди к Бедову. Я дождусь начальника Генштаба и тоже подойду. И ещё раз спасибо за немецкие бумаги. Тоже, надо полагать, дело непростое было…

Суровцев то ли утвердительно кивнул, то ли так поклонился.

– А вообще, часто бывших сослуживцев по царской армии встречаешь?

– Со многими приходится работать.

– А вот тот, что с нами в разведку ходил… Пулков, кажется. Не встречал? Противный был офицер.

– Этот противный офицер теперь финский генерал.