Пушки заговорили (Преображение России - 6) - Страница 18

– Там же, где были военные действия, – ответил Сыромолотов.

– А штаб генерала Иванова, я слышал, в Киеве, – сказал Саша. – А Жилинского, кажется, в Вильне, откуда до всякой пасти очень далеко.

– А если вам прямо на фронт ехать, то куда же именно? В какой-нибудь полк только, а иначе вы никаких военных действий не увидите, – сказал Геня.

– Гм… военные действия… Их вам лучше всего совсем не видеть, – медленно проговорил старый Невредимов.

– Не видеть? – переспросил Сыромолотов, так как не понял старика.

– Вот именно, не видеть, – повторил тот. – Для чего вам видеть?.. Для картины, что ли?

– Для картины, конечно.

– А что же можно показать на картине? Один какой-нибудь только момент?

– Только момент, да, – согласился Сыромолотов.

– А война-а…

– Я понимаю то, что вы хотите сказать, – перебил Алексей Фомич. – Война такая, как современная, как ее уложить в одну картину? А если… если написать серию картин: десять, например, пятнадцать, двадцать?

Старик кивал головой, точно переживал слабость живописи там, где суждено, быть может, долгие месяцы творить историю десяткам миллионов людей, и, наконец, сказал:

– Десять картин – десять моментов; двадцать картин – двадцать моментов… Может быть, это дело фотографов, а художник… художник тут решительно ни при чем.

У Сыромолотова давно уже составилось свое мнение о публике вернисажей, публике картинных галерей и о публике вообще.

Если на вернисажах рядом с полными невеждами в области искусства появлялись и снобы, если в галереях можно было встретить скромных с виду, но любящих живопись людей, то публика вообще была совершенно далека от живописи.

Старика Невредимова он относил, приглядываясь к нему, к публике вообще, но он был «натурой», а «натуре» позволялось говорить об искусстве что угодно: с «натурой» Сыромолотов обыкновенно никогда не спорил.

Однако рассуждение о том, что «картина – момент», а «момент – дело фотографов», «художник же тут решительно ни при чем», вызвало у него, художника, улыбку, и он не удержался, чтобы не сказать:

– С одной стороны, по-вашему, Петр Афанасьевич, картина – момент, с другой – «момент – дело фотографов», то есть между картиной и фотографией вы ставите знак равенства, а с третьей, художнику даете как будто другое амплуа, чем фотографу… Простите, но я уж заблудился в этих трех соснах.

– Художнику – другое амплуа? – повторил старик и высоко поднял лохматые белые брови. Подержав так брови несколько секунд, он надвинул их на глаза еще ниже, чем до того, и сказал не то чтобы поучительно, а как будто про себя, поэтому медленно и с паузами:

– Художник… он… должен давать… не то, что всякий… всякий может видеть… также и объектив, конечно… а-а то… что он один только… способен видеть, – вот что.

– Это я понимаю… Точнее, это мог бы сказать скорее я, а не вы, – отозвался Алексей Фомич на слова старика, несколько для него неожиданные, и, разрезав наиболее спелую грушу ножом, приготовился послать кусок ее в рот, но старик остановил его поспешным вопросом:

– Вы грушу видите?

– Грушу?

– Да. Видите… Снаружи и изнутри тоже… А войну?

– Я вас понял, понял, Петр Афанасьевич, понял! – весело теперь уже отозвался на это Сыромолотов. – Но ведь для того, чтобы видеть войну, как способен видеть ее только художник, он, художник, и должен быть на войне.

– Зачем же?

– Как зачем? Чтобы смотреть своими глазами.

– Вблизи?.. Такую войну?.. Разве можно?

Старик покивал головой и добавил:

– А где же дистанция?.. Если я вашу картину… хотя бы вот эту (он кивнул на этюд в рамке) буду разглядывать… как бы сказать, вплотную… Что я увижу?.. А как же на войну вплотную смотреть?

– Я над этим думал, – сказал Сыромолотов, разрешив себе снова заняться грушей. – Конечно, можно делать только зарисовки, этюды картины, а над картиной работать потом. Но главное тут даже не в этом, а в чем-то другом… Например, вы идете по улице ночью, а впереди вас в темноте крик: «Спаси-и-ите!»… И вот вы бежите на помощь.

– А спасете? – очень живо спросил старик. – Или и вас там того… пристукнут?

– Может быть, и пристукнут, конечно. Но все-таки… все-таки это как будто лучше, чем портреты каких-то Кунов писать.

– Кунов? – спросил вдруг Саша.

– Вы что, их знаете? – обратился к нему Сыромолотов.

– Имел удовольствие… Людвиг Кун, инженер, смылся в Германию еще до начала войны…

– А родители его высланы отсюда, – договорил Геня.

– Во-от ка-ак? – очень изумился Алексей Фомич. – То-то я проходил мимо их дома, а там – никого! Как же так?

– Германские подданные… Отсюда порядочно выслано немцев, разве вы не знали?

Сыромолотов смотрел то на Сашу, то на Геню теперь уж не как на «натуру»: они приоткрывали перед ним завесу, и он проговорил приглушенно:

– Вот видите, как!.. Я ведь не один раз бывал у них дома… И портрет Вильгельма на стене у них видел, но не придал этому значения. Они же, стало быть, смотрели на меня… совсем другими глазами, чем я на них…

– Обыкновенные немецкие агенты, – сказал Саша.

– Хотя и помещики и домовладельцы, – дополнил Геня. – На такие аферы они шли у нас.

– А Людвиг Кун каким-то образом даже членом «Союза русского народа» ухитрился быть!

– Значит, я прямо в пасть волчью смотрел? – удивляясь все больше, решил для себя Алексей Фомич. – Смотрел в пасть и этюд волчьего зуба сделал?.. Вот что может случиться иногда с художником!

Он перевел глаза с молодых Невредимовых на старика, и тот, как бы сочувствуя ему, заметил:

– Кунов и я знавал… И думал: «Что же, немцы – немцы как немцы…»

– А между тем эти Куны были уже война!.. Я же и не знал даже, что начал уже писать на тему войны.

После такого открытия Алексей Фомич сидел у Невредимовых недолго; от чая он отказался и пошел прямо к себе домой.

На другой день утром в то же отделение Красного Креста, куда раньше отнес он мюнхенскую золотую медаль, пожертвовал он на раненых и деньги, заработанные им с Куна. Но мимо дома Куна по противоположной стороне улицы прошел потом не один раз, всматриваясь в него теперь гораздо внимательнее, чем прежде.

Этот дом становился в его мозгу совершенно необходимой частью картины: его-то уж ни в каком случае нельзя было заменить никаким другим.

Типично немецкий по архитектуре дом на улице русского города выдвинулся теперь в его представлении значительно ближе к зрителю, для чего улицу нужно было сузить: не улица даже, а переулок, выводящий на широкую улицу, где ждет демонстрантов полиция на конях.

Дом немцев непременно на углу. Большие трехстворчатые окна в нем открыты. Сквозь одно окно виден на стене большой портрет Вильгельма; у другого окна стоят: старый Кун, его сын Людвиг и молодая немка – например, жена Тольберга, другого члена «Союза русского народа».

У всех трех, празднично одетых, довольные лица: канун задуманной в Берлине войны. Во Франции вождь социалистов Жорес высказался в парламенте против кредитов на поездку президента Пуанкаре в Россию, а в России «беспорядки» – забастовки и демонстрации. Есть отчего лицам Кунов и Тольбергов быть довольными!..

Они как будто деталь в картине, но слишком важная деталь. Действие на холсте приурочено к мирному времени, но это уже вступительный шаг в войну. В серии картин о войне именно эту картину мысленно ставил Сыромолотов на первое место.

Теперь уже не было колебаний, писать ли ее, или бросить; теперь она овладела уже всем существом художника.

Письмо Нади лежало у него на столе, и ему самому казалось странным, что он, не имея желания перечитывать его, все-таки не убирал его с глаз и, совсем не собираясь отвечать на него, все-таки не раз вспоминал из него то ту, то другую фразу и про себя как будто принимался даже шутя возражать на них – шутя добродушно, а не зло, как он умел.

Будто какая-то теплота и жизнерадостность излучалась от узенького конверта с неровными строчками на нем. И самого себя он ловил на такой странности: ведь не нуждался он совсем ни в чьей теплоте и жизнерадостности, находя, что этого добра и в нем самом для него лично вполне довольно, – однако почему-то совершенно невзначай узенький конверт вдруг очутится в его широкой мощной руке, и он поглядит на него, прочитает адрес и бережно положит на стол на то же место или другое, более видное.