Простить, забыть, воскреснуть - Страница 8

– Привет, мам!

Я повернулась к ней, изо всех сил улыбаясь.

– Ку-ку, Фан, дорогая, как дела с занятиями?

В следующие десять минут я получила подробный рассказ о том, как она провела последние несколько часов. Она кричала, возмущалась, отчаянно размахивала руками, не давая мне вставить ни слова. Наконец она утомилась и плюхнулась на диван.

– А ты как, мам? Что у тебя хорошего?

– Я просматривала книги, кое-что искала…

– Что именно?

– Да ничего интересного, – ушла я от ответа.

– От папы есть новости?

Этот вопрос задавался мне ежедневно. И я всегда отвечала на него отрицательно. Нам больше не было смысла разыгрывать перед ними спектакль. Они были достаточно взрослыми, чтобы все понять и, как я надеялась, принять.

– Фан, ты прекрасно знаешь, что он делится ими с вами.

Она сжала губы, ища подходящие слова, что случалось с ней крайне редко.

– Оскар убьет меня, когда узнает, что я тебе сказала… Вы уже давно не кажетесь влюбленными. Папин отъезд в Мадрид означает, что вы… расстались?

– Похоже, это должно случиться в скором времени, дорогая. Но мы всегда будем с вами, с тобой и твоим братом.

У меня сжалось сердце от проступившей на ее лице грусти.

– Мне ужасно жаль, я бы так…

– Вы оба должны были обсудить все с нами, еще до папиного отъезда…

– Я не пытаюсь оправдаться, но мы с твоим отцом делали, что могли. Мы откровенно поговорили с ним в ночь накануне его отъезда и не стали будить вас, чтобы поставить в известность… А должны были. Я прошу прощения…

– Ну что ж…

Она опустила голову. Я вскочила с кресла, села рядом с ней и крепко ее обняла. Она прильнула ко мне. Я нежно гладила ее по голове. Моя маленькая взрослая дочка…

– Спасибо, Фантина, что заставила меня сказать тебе это. Когда вы поедете к папе, нужно будет и к нему с этим обратиться, это важно. Мы с твоим отцом очень сильно любили друг друга, но потом заблудились… Однако наши отношения с вами, с тобой и с твоим братом, никогда не изменятся. Вы будете объединять нас до конца наших дней. Мы не начнем воевать и всегда будем уважать друг друга, поверь мне.

Можно было подумать, что я все это говорила, только чтобы ее успокоить, но это было не так, я всей душой верила своим словам. Мы с Эстебаном навсегда останемся родителями прежде всего, эта роль будет для нас гораздо важнее, чем мы сами и наши эго.

– С другой стороны, – продолжила я после долгого молчания, – хватит вам беспокоиться обо мне, и я повторю это твоему брату, как только увижу его. Живите своей жизнью…

Она резко выпрямилась.

– Но…

– И никаких но… Я уверена, что этим вечером у тебя найдутся более интересные дела, чем сидеть с матерью. В любом случае если ты останешься дома, то будешь одна! Я сегодня ужинаю со знакомыми!

Я не придумала ничего лучше, чтобы уговорить ее вернуться к своей жизни, но тем самым загнала себя в западню.

– С кем? – с подозрением спросила она.

Она имела право проявить подозрительность. Я уже давно старательно избегала друзей. У меня и раньше их было не то чтобы много, это были в основном приятели Эстебана. Я всегда держалась в стороне, сохраняла себя, защищала. Когда стартовала моя писательская карьера, мне пришлось стать более открытой для общения. Моя уверенность в себе выросла, и я научилась предъявлять окружающим тот образ, который все ожидали увидеть.

– Ты этих людей не знаешь, по работе, – соврала я.

Я продолжала ее обманывать.

– Это правда? – настаивала она, улыбнувшись с надеждой.

– Да! – Я все глубже погружалась в ложь.

– А Бетти будет?

У меня образовался комок в горле. Человеком, от общения с которым я методично уклонялась последние два года, была как раз Бетти, моя редакторша. Именно она, едва начав работать в издательстве, прочла мой первый роман и отчаянно защищала меня, уговаривая руководство опубликовать его. Она подарила мне свое доверие. Как и все мои знакомые, она тоже в конце концов перестала узнавать, как у меня дела. Я ее достаточно хорошо знала, чтобы прийти к выводу, что она отказалась от разговоров со мной не из-за того, что устала, но из уважения. Веря в то, что я ее не забыла, она наверняка решила, что я вернусь, когда почувствую, что готова. Чего никогда не случится – я все больше убеждалась в этом.

– Нет, не Бетти, там будут другие люди. Мне может быть интересно встретиться с ними. Кстати, – продолжила я, покосившись на часы, – пора начинать собираться.

Чуть позже я была готова к выходу и с трудом узнала себя в зеркале. Такой яркой я уже давно не бывала. Мне пришлось поработать над собой – если я хотела, чтобы Фантина поверила в мое вранье, она должна была увидеть мать принаряженной, как всегда, когда я собиралась на деловое свидание. Конечно, я по-прежнему была совсем не похожа на ту, что раньше, но все же, по-моему, выглядела вполне прилично.

– Хорошего вечера, – пожелала я дочери, надеясь, что это прозвучало весело.

– И тебе, мама, а я пригласила на ужин друзей, ты не против?

То есть она не до конца поверила в мою историю и собиралась проследить, когда я появлюсь дома. Вообще-то я планировала пройтись по ближайшим улицам, сразу вернуться и забиться в свою комнату, но от этой идеи придется отказаться.

– Конечно, не против. До встречи!

Я уже собралась открыть дверь, когда она меня окликнула:

– Мам, ты намерена опять начать писать?

Мне понадобилось несколько секунд, чтобы набраться мужества и честно ответить:

– Не знаю.

– Я бы хотела, мне этого не хватает, я обожала слушать, как ты мне рассказываешь свои истории и объясняешь поведение твоих персонажей. Ты проверяла на мне свои задумки…

От проснувшихся воспоминаний у меня перехватило горло. Когда она достигла подросткового возраста, я начала приходить к ней в спальню. Она ложилась спать, а я забиралась к ней в постель и приступала к изложению развития романа, который писала в данный момент. Ее наивная реакция дарила мне счастье, а заодно помогала все обдумать и в чем-то усомниться. Эти короткие мгновения взаимопонимания между мамой и дочкой были драгоценными и наполняли меня энергией.

– Можешь не сомневаться, если я опять начну писать, место в первом ряду тебе обеспечено.

В ответ она довольно улыбнулась, и я увидела на ее лице тот же солнечный свет, который излучал, улыбаясь, Эстебан. Эта картинка так и стояла перед моими глазами, когда я выходила из квартиры, скрывая волнение.

На меня обрушился ливень. От оглушающего стука капель по зонтику была польза – он перекрывал неприятные звуки автомобильного движения, нервные и агрессивные гудки. Почему во время дождя все усложняется? Несмотря на то, что вокруг было мокро и по-зимнему холодно, я все же бродила по улицам Парижа. А что еще я могла делать? Я сама себе соорудила ловушку. Фантина должна окончательно поверить в то, что я весело провожу вечер, способный помочь мне выйти из тупика. Оскар тоже в это поверил, судя по сообщению, которое он только что прислал: “Желаю хорошо провести время, мама. Жду не дождусь твоего рассказа о встрече”. Мои близнецы действовали из лучших побуждений, но я начинала тяготиться их пристальным вниманием. Эстебан уехал и не мог интересоваться тем, как я провожу дни, и я была против того, чтобы дети приняли от него эстафету. Я бесцельно и без малейшего желания ходила уже больше часа. В уме я все время прокручивала разговор с дочкой. Это получалось само собой, и я опасалась, что постоянное давление со всех сторон угнетает и душит меня и еще больше парализует мою волю. Я не очень-то надеялась на то, что справлюсь.

Я все сильнее мерзла и даже начала дрожать. Нужно поскорее попасть в тепло, но возвращаться рано. Я задумалась, как бы заполнить время до того, когда уже можно будет вернуться, догадалась, где найду хотя бы подобие поддержки, и зашагала более решительно. Впервые за весь вечер я знала, куда иду. “У Альфреда” – это ресторан, где мы с Эстебаном любили посидеть в период счастья и легкости. Там же я иногда писала и там же обедала одна или в компании. Это было единственное место, куда я не отказывалась приходить и после того, как утратила вдохновение. Мне нравилось одиночество, которое я находила в ресторане “У Альфреда”. Там всегда можно было отвлечься, наблюдая за другими клиентами, за полным энтузиазма поведением хозяина – которого, кстати, Альфредом не звали, но он напрочь отказывался назвать нам свое имя, – и за официантами, снующими между столиками и кухней.