Ты
Из цикла «Местоимения и корни»
(1961–1968 гг.)
1
Ты – небо-убежище,
отклик неразделённый,
дверь закрыта в стене
и не хочет открыться.
(Отзвук стены ключу нами потерян).
Ты – просто крыша на небе,
под ней лишь одна стена.
Ты отошёл от стены… И нет ответа
от колыбельной купели и до разверстой —
где Ты? Откуда Ты?
Ты – отторжение и откровенье.
Дом (но ничуть не от мира),
крыша – небо – стена…
Ты далеко за стеной,
но я-то под крышей Твоей.
Ты – еле видимый свет.
О, как долги блужданья в эфире
гроз и дождей световых,
сжигающих, животворящих.
Мольба, ожидание – ключ?
И опять нет ответа,
музыка сфер и круг обжигаемой плоти
от дуновенья – до грома?
Любовь, что скорченной розой
к стене припала,
сорвана ветром с портала.
Ты —
это прибежище и от Тебя.
Бесконечен
гармонический ряд отражений
Ты – я – стена,
сходящийся на небе в точку
Ты – это…
Нам мир представлений —
лишь телеящик цветной,
в котором недолго мы длимся,
мы – силуэты и тени, мы – маски и лица.
Как нам постичь:
«От Адама вершится суд, плач,
и обряд поминальный,
чрез воскрешенье
до воскресенья из мертвых»
Да будет так. Да исполнится
воля Твоя.
2
А малое «ты»
так похоже на белку,
на воробья, что клюнул-кивнул, улетая,
Но, как и небо —
сетей, да и мелкой
не терпит оно суеты.
Луч лишь оно, а не пламя,
и медля над нами,
в тумане морском рассветает.
1963 г.
Молитва корней
Путь зрительный, путь нервный, слуховой
и к мiру не приросший образ Твой.
Наш косный путь,
пусть костный, млечный пусть
И Твой, не вобранный в земную плоть,
не пропитавший чёрствый сей ломоть. —
В кость чёрную, ни в голубую кровь
не вдуновенна
[17] с жизнию любовь.
Равно чужда и мiру, и уму,
родна нам чудом вопреки всему, —
как голос, что стоит на всём пути:
«Простишь ли нас? Прости меня!.. прости…»
…
II. Шансон Сон
(1966–1972 гг.)
Шансон sans raison[18]
(Чередуясь с циклом Снегопропады)
Часть первая
Из цикла «Моя бездомная любовь»
Пластинка
I
Золотистый, летучий звон,
луч иглы тебя находит,
«Mon amour, Marion,
notre toujours»
[19]… уж на исходе.
Чертит круг начерно,
возвращаясь, луч блестящий.
Обруч, глубь с озёрным дном,
отклик музыки и счастья.
Улетели этажи —
что нам всё же остаётся?
Повтори мне, скажи,
где мы нынче расстаёмся.
Щёлкнув глухо, спираль
вывернула себя всю. Дай
мне руку, печаль,
и уйдём скорей отсюда.
Нет, не будет птенцов,
ни прозрачно-ломких почек.
Лёгким снегом из снов
с зимней тяжестью покончим.
II
Пусть невидимая, из сна,
детский свист, сквозняк и скорость,
станет пробовать весна
на земле искать опору.
Кисти, вёдра, апрель,
солнца влажные заплаты,
непрочна акварель
на снегах голубоватых.
Каплет-колет капель
в горлах труб со ржавью астмы.
…Там, где дремлет метель,
ты со мной навеки, август.
Спи, в золе догорай,
мой шафранный рай…
Как тихо…
Просто – вглубь, в глушь убрать
солнце чёрное, пластинку.
Просто – в шкаф (в пыль) убрать
дно без отблесков.
Пластинку.
Ремарка вторая. О «Снегопропадах»
Тема Снегоземья начиналась с них. Первоначально это были питерские чёрно-белые пейзажи и моментальные зарисовки. Снег – ведь это и рассыпчатая белая краска, то закрашивающая, то засыпающая всё, но по-своему. А снег в полёте – вдобавок и лёгкая завеса, создающая иллюзию. Последняя же не только покрывает собой мир, но и позволяет увидеть его в иных степенях связности и разобщённости.
Ритмы снего-пропадов, то вихреобразные, то плавные, по-другому сближают, раздвигают и связывают явления (притом не обязательно только в пространстве). Летящие снежные точки в своей совокупности смещают и центры тяжести, и саму весомость, значимость отдельно взятых вещей.