Продюсер бомжей - Страница 9
Серые коридоры Кремлевского Дворца Съездов закручены так, чтобы вы никогда никуда не попали. Если не знаешь дороги, будешь тут блудить часами. Срезаю за сценой через кулисы.
В дирекции мне, мягко говоря, удивлены. Я никогда не прихожу сам после того, как улажены все детали.
Брови директора ползут по лицу на недосягаемую высоту, когда я говорю, что собираюсь отменить концерт. Чтобы забить самое козырное время – середину декабря, пришлось добавить к официальной цене еще половину стоимости аренды наличными.
– Однако, – говорит он. – Уже почти все распродано. От одного слова «возврат» мне дурно!
– Неустойка не проблема. Когда можно забрать деньги?
Старый жук так легко не сдастся. С большим неудовольствием он говорит секретарше, даме, старше самого Кремля, принести договор из архива.
– Форс-мажор, – заполняю паузу.
– Давайте, посмотрим, – он вытряхивает бумаги из файла и слюнит палец. – «В случае обстоятельств непреодолимой силы – военных действий, революции, забастовки, стихийного бедствия или эпидемии, не зависящих от воли сторон, участвующих в сделке, но ведущих к невозможности исполнения договорных обязательств…» У вас какой из этих форс-мажоров, хотелось бы уточнить?
– Забастовка. Нет, революция с военными действиями!
Похожий на советского конферансье, в немодном песочном костюме, директор Дворца съездов задумчиво стучит прокуренным ногтем по столу. Наклоняюсь поближе:
– Я претендую только на стоимость по договору!
Его брови ползут еще выше, он смотрит на меня, как на шизика.
– Отмена концерта… Нашел! «Если отмена мероприятия происходит за три месяца до согласованной даты, неустойка за аренду площадки составит девяносто процентов стоимости…»
Он выуживает из ящика стола калькулятор:
– Двенадцать с хвостиком выйдет.
Если перевести в рубли, нормально. В моем положении я рад каждой копейке.
– А по оборудованию? К оборудованию же это не относится?
Он недовольно вздыхает.
Одно бархатное полотно со светодиодами «Звездное небо» тянет на сто пятьдесят тысяч рублей! Амортизирующее балетное покрытие «Арлекин» – на двести пятьдесят, а радиоуправляемые площадки – на пол-лимона!
– По-моему, это будет справедливо, – говорю я, намекая на шестьдесят штук «зеленых», которые осядут в карманах старого прохиндея.
– Успеете еще повторно сдать! Я даже уверен, к вам придет один мой товарищ. Тот самый революционер!
Он просит зайти через неделю.
Жмот, но я выкружил почти полтора миллиона деревянных. Скромную, но со вкусом премьеру я себе обеспечу.
А Сафронов…. Ну что он мне сделает?
15.
Голова гудит, как будто меня привязали к язычку Царь-колокола и давай в него колотить со всей дури.
Пытаюсь приподняться. Перед глазами плывут бордовые волны.
Тело ломит. Во рту соленый привкус.
Надо же было так заспаться…
Лежу на чем-то жестком, очень неудобном. Руку занозит шершавая деревяшка.
Где я?
Ни черта не помню.
Под левым ребром как будто сверлят бормашиной. Бок весь липкий.
Память постепенно возвращается.
Казах…
На миллиметр приоткрываю глаза: веки склеились, через слипшиеся ресницы пробивается заблюренный свет. Мутит.
Щупаю лицо – похоже на сырую котлету.
На губе запеклась корка. На затылке шишка размером с мячик для гольфа.
Двигаю челюстью – больно.
Вспоминаю, как стою на светофоре между служебным входом Большого и «ЦУМом», листаю телефон. Тормозит тонированный «гелик». Из него выскакивают два узкоглазых, плотно сбитых коротышки. Один придерживает дверь, второй – прижимает мою голову, чтобы я не ударился, и заталкивает меня в машину.
Две секунды. Был человек – и нет человека.
Водитель дает по газам. Сижу на заднем сидении между двумя казахами, чувствую их плотные мускулистые ноги в спортивных штанах своими ногами.
– Здравствуйте, уважаемый! – говорит хорошо знакомый голос, который записан у меня как «Крыша».
Я даже не знаю, как его зовут. Как не позвонишь ему, ответ один: «Здравствуйте, уважаемый!»
Он поворачивается ко мне и улыбается, как старому другу.
– А в чем дело? – пытаюсь пыжиться.
Казах, а они все в шайке казахи, смотрит на дорогу и говорит в пустоту перед собой:
– Вы пытались обокрасть Бауржана Олжасовича. Бауржан Олжасович очень недоволен.
– Кого?! Меня вот обобрали, это да!
– Поверни вот сюда, – «уважаемый» показывает водителю съезд на Никольскую.
Машина тащится в пробке вдоль Гостиного двора и выезжает на Кремлевскую набережную.
– Сейчас… – Он оборачивается и улыбается.– Ничего не напоминает?
Дворец Съездов выглядывает между церквей с «изнанки» Кремля. Машина перестраивается в крайний правый ряд и медленно-медленно проезжает под недовольные сигналы ровнехонько перед ГКД.
– И что?
Казах машет водителю рукой, разрешая ускориться. Машина резко срывается вперед.
– Вчера вы пытались украсть деньги за аренду концертного зала …
– Концерт – моего проекта! И деньги – мои!
Как же достали уже эти любители хапнуть чужого!
– Вы ошибаетесь, уважаемый. Теперь это деньги Бауржана Олжасовича.
– А ну если так, то это меняет дело! – кричу на всю машину.
– Если уж прям самого Бауржана, я дико извиняюсь! – ору на всю Рижскую эстакаду.
***
Шарю рукой. Под ладонью прохладный стальной поручень… Широкие доски… Железные заклепки.
Пахнет терпким, смолой. Как в метро. Нос опух, но запахи через смещенные кости проходят.
Тягучий гул нарастает противным крещендо, подбирается из-за спины, затекает в уши, разъедает мозг.
Тяжело переворачиваюсь, встаю на колени.
Выворачивает.
Отплевываюсь.
Что-то острое режет язык.
Зуб!
Суки!
Все могу простить, но не зуб!
Вместо верхнего клыка соленая дыра.
Куда я теперь с такой рожей?
Твари, чтоб вы сдохли!
Партитура… Где партитура? У меня с собой были все мои вещи!
Ползаю на коленях. Щупаю землю, стараясь не вляпаться в блевотину.
Гул раздирает голову, превращается в настойчивый свист.
Играет «Пасифик 231» Онеггера.
Откуда?!
Где же партитура?
Пространство светлеет. Солнце, что ли, встало? Блин, откуда здесь солнце?
Из темноты проступает тоннель – длинный-длинный. Бетонные стены в граффити: шрифты хитровыверченные, краски кислотные.
Ослепляющий свет заливает рельсы.
Я ползаю по шпалам!
Казахские звери! Чтоб им пусто было!
Вижу в пяти шагах пакет с нотами.
Гулу аккомпанирует шипящий луп: «чх-чх», «чх-чх».
В глазах темнеет, медленно переставляю коленки, чтобы снова не блевануть.
Скрежет и свист вырастают в тройное форте. Долгое мерзкое мычание, как будто исполняемое миллионом фальшивых труб, раскатывается сзади, разрывает мне голову.
Подцепляю пакет, изо всех оставшихся сил откатываюсь влево.
Горячая струя обжигает рану на лбу. Колеса стучат прямо над ухом. Череп вот-вот лопнет. В лицо летит мелкий гравий, вонзается в ссадины вокруг глаз. Нос забивает крупная пыль. Впиваюсь ногтями в бетонный покатый склон, отползаю.
Состав улетает за поворот.
На рельсах – перемолотый в белую стружку пакет – мои книги.
16.
Прихожу в себя на пригорке. Внизу – железнодорожные пути, выползающие из черной дыры тоннеля. В небе разлинован проводами нотный стан.
– Ты что на? Совсем на?
В кустах по соседству копошатся пять косматых чудищ. Мужчины и одна дама. Их лица переливаются всеми оттенками синего, зеленого и кровяного. Женщина заглядывает в пустую бутылку и заплетающимся языком материт своего кавалера. Он гладит ее растрескавшиеся ноги.
– Ты что творишь на!
Отползаю в тень.
– Малышка, ну ты чего?
– Пошел на! Я сейчас визжать буду! Отвали! Пошел на!
– А я тебе морду расквашу, ведьма! По кругу пущу!