Продюсер бомжей - Страница 7
«А», богиня, но не Венера.
Афина.
Артемида.
Фуфло какое-то.
– Чего мы геморроимся? Давай в словаре и посмотрим.
Испуганная секретарша крадется на цыпочках в кабинет и осторожно подсовывает нам запивку и увесистые «Мифы и легенды Древней Эллады». Она пятится за дверь, а мы опять голосим «А-а-а!» и ржем.
Так и появилась «Афродита». Богиня любви, вечной весны и жизни.
Легенда за псевдонимом сложилась сама собой.
– Что там пишут? Читай! – Сафронов, шатаясь, отливает в кадку с пальмой. – На раковине добралась до берега? Масло!
– «Около острова Киферы родилась Афродита из белоснежной пены морских волн. Легкий, ласкающий ветерок принес ее на остров Кипр. Где только не ступала она, там пышно разрастались цветы. С тех пор всегда живет среди богов Олимпа вечно юная, прекраснейшая из богинь», – зачитываю заплетающимся языком.
– Отлично! – слышно сквозь его журчание.
– «Ее спутницы, богини красоты и грации, прислуживают ей. Они одевают ее в роскошные одежды, умащают благовониями ее нежное тело, причесывают ее златые волосы».
– Лесбиянки – это здорово! Тема!
Он зачехляет непослушными руками ширинку и кричит, чтобы нам притащили еще и водки. Мы на пороге важного открытия!
– Золотая…
– Прекрасновенчанная…
– Пеннорожденная.
– А! А! А! Афродита! – орем мы хором.
«Прекрасноокая, сладкоумильная богиня», – написано в нашем пресс-релизе. Галина Сердюк становится Афродитой. Мы заменяем Винницу в ее биографии на Пафос. Потому что отец Афродиты – грек. И родилась она в открытом море, когда родители катались на яхте. К сожалению, им пришлось расстаться, а Россия маленькую Афродиту приняла холодно. Сверстницы завидовали ей, потому что она родилась заграницей, свободно говорила на древнегреческом и могла очаровать любого.
Обложки наших альбомов будут украшены миртом, розами и яблоками. Гала покрасится в блондинку и будет носить шиньоны, золотой и белый – обязательные цвета ее сценических костюмов.
Мы будем долгое время скрывать наши отношения и распустим слухи о несметном числе богатых и влиятельных поклонников Афродиты.
«Среди смертных же не оказалось никого, кто мог устоять перед Афродитой. Как только они увидели ее, что-то шевельнулось в их душах. Ибо пока не было Афродиты, не было любви и привязанности друг к другу».
Еще в той энциклопедии было написано, что согласно Евгемеру, Афродита первая изобрела проституцию…»
12.
Пока адвокаты меня морозят, приходится корректировать план. Выписываю имена всех маститых дирижеров, придется обивать пороги. Пусть премьеры с размахом не выйдет, так даже честнее. Музыка сама сделает свое дело. Нужно только появиться в новостях на «Культуре» и в эфире у Миши Скворцова.
Скворцов ведет «круглый стол», собственное шоу на федеральном канале. Он – кумир интеллектуалов, его мнение для них важно. Беда Миши в том, что он сидит в теплом месте, на теплой должности, получает отличную телезарплату и каждую неделю интервьюирует пять-шесть человек, которые реально что-то сделали. На его передачу приходят нищие драматурги, театральные режиссеры, заумные нетиражные писатели в растянутых лыжных свитерах, композиторы-экспериментаторы.
Драматурги едят «Роллтон» и живут в Перово с мамой, а их пьесы ставят в Мюнхене и Варшаве. Заумным писателям нечем платить за коммуналку, но у них очень длинная страница в Википедии с библиографией и перечислением «Букеров». У Миши – только завидная карьера. Вечность отдаляется от Миши с каждым днем. Герои его передач рискнули, а он – нет.
Мы вместе учились на композиторском факультете, пока он не перевелся на историко-теоретическое. Меня называли новым Шостаковичем, но именно Мишка в итоге возглавил кафедру междисциплинарных специализаций музыковедов в консе, издал монографию «Акмеологический шпиль абсолютной музыки» и стал лауреатом премии Правительства РФ.
Мы не виделись лет десять, хотя у нас было много общего – ни он, ни я не состоялись как композиторы. Меня завертела карусель, которая не оставляла ни сил, ни времени на поддержание старых связей. Я общался только с полезными для раскрутки Афродиты людьми: жлобами, сволочами и бандитами. К собственному стыду я вспомнил и о Скворцове только, когда он мне понадобился.
И вот мы сидим с Мишей в пафоснейшем «The Most». Гостям его передачи пришлось бы выложить здесь весь гонорар за произведение, над которым они корячились несколько лет, за один десертик.
Красивые одинокие бабы с навязчивым интересом косятся на нас, шеф лично принимает заказ, но Миша выглядит, как унылое понурое дерьмо. Это выражение лица – постоянный спутник «успеха». Меня же штырит, несмотря на все проблемы.
Миша приходит в постном сером костюмчике, похож на училку в климаксе. На нем туго затянутый галстук и очки в тоненькой металлической оправе. Молча пилим изощренными приборами еду. Разговор не клеится.
Миша пытается держаться, но я вижу, что его вот-вот прорвет. Как будто я виноват, что у него не получилось с музыкой!
Он пьет скучный морковный сок со сливками, а я подбиваю его на просекко. Он вежливо отказывается: не видит повода для праздника.
– Может, водяры?
– Может, – пожимает плечами Миша.
Заказываю графин «Белуги» и сардельки из щуки в соусе из раков. Несмотря на скованность в средствах, искренне хочу его угостить и порадовать даже на последние деньги, как влюбленный, который испытывает неловкость за собственное счастье.
Пытаюсь раскачать Мишу, спрашиваю, какие рейтинги у его программы, какие темы будут в этом сезоне, с какими гостями он уже договорился. Миша только мрачно выливает в себя водку и отвечает односложными отговорками. Через полчаса он снимает запотевшие очки, расслабляет галстук и откидывается на спинку стула:
– Ладно. Что там у тебя?
– Вот: откорректировал медиаплан. Хотел обсудить.
Придвигаю к нему листок.
– Небольшая заминка с арендой вышла. Да и не хочется всей этой помпезности. Все-таки искусство – не шоу-биз.
На слове «искусство» физиономию Миши корежит, будто у него защемление лицевого нерва.
– Хочу как-то скромнее начать, издалека, – говорю я. – Постепенно… Прикинул тут примерную сетку, но все up to you.
Миша хмуро протирает накрахмаленной салфеткой очки.
– Мне бы раз в неделю появляться в эфире в новом амплуа. Может небольшое интервью или комментарий? Или снимем сюжет, как я симфонию редактирую? Тоже интересно!
Миша нахлобучивает на нос очки и быстро превращается из размякшего ломтя обратно в сухарь. Поджав узкие губы, он быстро пробегает колючими глазками по листку, сгибает его пополам и убирает в портфельчик.
– Можно, – говорит он. – Пакетом штук на сто потянет.
– В смысле?
– Сто тысяч евро, – с невозмутимым видом отвечает икона интеллигенции.
– Это ж «Культура», а не «Первый»! – офигеваю я. – Да и мы же с тобой по дружбе договорились! Так, чисто поболтать о классике… Можно вообще без рекламы. Пару слов скажу, что написал симфонию, не более.
– Или поштучно за эфир: три штуки за минуту, гостем на круглый стол ко мне за тридцать.
– Прикалываешься? И Богомолов тебе тридцать штук каждый раз носит?
– Сравнил… Богомолов – гений. Интересный герой для нашей аудитории.
– Слушай, ну нет у меня сейчас таких денег. Реально!
– Не смешите мои тапочки, как говорят у нас в Одэссе, – отвечает Миша.
Он берется за портфельчик и встает:
– Благодарю за трапезу!
13.
«…
Сафронов обстоятельно закручивает ложечкой растворимый кофе в фирменной кружке. Я пересчитываю деньги.
Двести девяносто два… Двести девяносто три… Двести девяносто четыре…
Он только заехал в кабинет генерального директора «Лучшего радио» и теперь наслаждается премиальными видами «Золотой Мили». Храм Христа Спасителя, Пушкинский, Кремль. Справа – кусочек Старого Арбата, слева – «Красный Октябрь».
Двести девяносто пять… Двести девяносто шесть… Двести девяносто семь…