Проделки морского беса - Страница 15

Овладев пистолетом, Елизар сунул его в карман, но тут дева, полыхнув глазами, выхватила из-за пазухи длинный, острый стилет, замахнулась:

— Забие, матка боска!..

Елизар инстинктивно отшатнулся, а Аким кинулся оборонять Друга.

— Дура! Коза бодлива! — возмущенно завопил он. — Чего машешь?! Мы ж тебя спасаем!

Рука со стилетом опустилась. Стилет пропорол угол воротника Акимова мундира, завяз, упершись концом в ушко пуговицы. Дева дернула оружие, чтобы высвободить и ударить вторично. Елизар сообразил и, раньше чем сие совершилось, в сердцах влепил деве пощечину, чтоб опомнилась. Дева ахнула и схватилась за щеку. Аким, ругаясь, отбежал, бережно вытащил стилет.

— Ишь ты! Чуть не зарезала, словно порося! За мундир-то четыре целковых плачено, сукно аглицкое, а она, гляди, как ворот пропорола..

Елизар взял у него стилет, сокрушенно покачал головой.

— Острый, бриться можно…

Поглядел, куда бы зашвырнуть, размахнулся, кинул вверх, в потолочную балку. Стилет воткнулся в дерево, задрожал. Пусть теперь достает, со стула и то не дотянешься.

Больше делать в комнате было нечего. Окна крепкие, забраны решетками, с улицы не влезешь.

Другого хода нет. Пущай баба бесится, не опасно…

Выходя, стукнул дверью.

В большой зале поваренок приволок всем фарфоровые кружки с пивом, предлагал вина мозельского. От вина отказались: на кой оно ляд, вино, жажду не утолит, а пиво хоть прохладное!

Выпили. Купцы благодарили, трясли руки, называли спасителями, благородными рыцарями.

Матрозы конфузились: эко слово — лыцари! Это они-то?! Ишь!

Фенрихи стояли у дубового сундука, медленно тянули горькую влагу.

— А все-таки срам, — угрюмо сказал Елизар. — Я ее здорово огрел. Может, оттого вся ее краса теперь погибнет?

— Сама виновата, коза бодлива, — все еще сердясь, повторял Аким, трогая распоротый воротник. — Какая краса?.. Нашел, чего жалеть! Красивая девка должна быть собой дородна.

Поглядел бы на московских невест. А эта — что? Длинна, тоща да зла! Из платья чуть не вся вылезает, аж плечи голые. Нет, у нас в Москве таких худящих не жалуют.

Елизар вздохнул: верно, пава не величава. Ни румянца во всю щеку, ни полноты. Наоборот, тонка, как былинка, И волосы рыжие, как у ведьмы. А щемит — пошто обидел? Он нахмурился и, не глядя на друга, сказал:

— Аким, погляди тута, чтоб во всем порядок, а я — мигом.

На стук дверь медленно приоткрылась. Встретила баба в чепце, прислужница, та, что перед распятием валялась. Увидев рослого гвардейца, поклонилась в пояс.

— Проше пана добродея… проше вейсть…

Девица полулежала в креслах. Увидев, как Елизар, стянув шляпу, кланяется, залилась краской.

— Ой, пан коханы! Hex мне пан пшебачи! — и по-немецки: — Простите, пан!

Теперь законфузился Елизар.

— Что там прощать… ясное дело, испужались! Откуда знать, что не грабители.

Вынул отнятый у девицы пистолет, деликатно положил на столик. Глянул вверх, стилет все еще торчал в потолочной балке. Надо приказать матрозам, чтоб достали.

Девица стояла ни жива ни мертва, опустив очи, теребила конец косы. Елизар быстро глянул: платье как платье, все немки такие носят. Это у нас был обычай девку пеленать, словно младенца, чтоб нигде кусочка кожи живой не показалось. Слава те богу, царь Петр отменил сей варварский уклад.

Девица подняла взор. И тут Елизара словно ошпарило — те же смелые очи, ясные, большие, только теперь не гневные, а, наоборот, смущенные, робкие.

— Слушай… — Елизар неловко переступил с ноги на ногу, поправился. — Слушайте, благородная фрейлейн. Произошла ошибка. Мы — патруль Российской державы.

Наше дело охранять мирных жителей. Ежели что, скажем, помочь надобно, так мы…

Пошлите служанку сказать об этом соседям…

Только он стал задом пятиться к двери, как девица всплеснула руками, прижала ладони к щекам, вдруг вихрем пронеслась через комнату, повисла на Елизаровой шее и — реветь!

От неожиданности моряк растерялся, стоял столбом, как во фрунте. Нянька поодаль тоже начала голосить:

— Панна, серота, бэз радйцув… ёдна на свете. Брат едыны в неволе москальскей…

Елизар почувствовал, что грудь мундира промокает горячим. Он осторожно потрогал сначала косу, потом и головку приникшей к нему девушки.

— Ну чего, чего… ну чего горюнишься. Мы ж не обидчики… ну чего ты, козочка? — ласково приговаривал он уже по-русски. — Да перестань ты реветь, дурешка, побереги глазы… Пригодятся!

Дева, видно, поняла, хоть и по-русски: не отнимая рук, откинулась, взглянула прямо в глаза. Куда делась ее дикость. У Елизара сердце сжалось.

— Ты уж меня прости, — сказал он испуганно, — я… не драчлив… я за Акимку перепугался.

Неизвестно, поняла ли дева или только догадалась, но вдруг отступила на шаг, принялась быстро крестить парня издали, рванулась, схватила руку, хотела поцеловать, Елизар отдернул руку.

— Да что ты, очумела! Да рази можно! — И, сам не понимая, как это вышло, ухватил красавицу за щеки, вытянув губы хоботком, чмокнул, уж куда пришлось, то ли в лоб, то ли в глаз. Затем, топоча ботфортами, ринулся прочь. Пропадешь тут с такими делами!

Шведский фельдмаршал Штейнбок был старый, опытный воитель, весьма осторожный.

Неожиданное появление русских на фланге армии, их смелый бросок через болото и затопленные поля привели старика в полнейшее смущение. Штейнбок счел самым разумным, не начиная сражения, отступить, занять близлежащий замок-крепость, расположенный верстах в десяти от города, и там дожидаться подхода другой шведской армии, которой командовал граф Крассов.

Старинный замок несколько лет назад был заново укреплен французскими инженерами согласно новейшим требованиям военной науки. Французские инженеры обнесли стенами и предместье перед замком, так называемый форштадт.

Гарнизон замка, вместе с корпусом Штейнбока, состоял более чем из пятнадцати тысяч конного и пешего войска, с трудом разместившегося на тесных замковых дворах и узких уличках форштадта.

Союзные армии русских, датчан, голштинцев и саксонцев обложили крепость со всех сторон.

… Утро только начиналось. Солдаты умывались, чистили оружие и коней, менялись караулы, на кострах закипали котлы. Елизар и Аким, квартировавшие вместе с другими офицерами в полуразрушенном амбаре, были неожиданно вызваны в штаб.

— Может, уважили тятину просьбу о переводе меня из флотских в драгуны, — волновался Аким, на ходу поправляя мундир, шпагу, подкручивая маленькие белокурые усики. — А тебя, наверно, назначат ротным. Говорят, в соседней роте много офицеров занемогло животами. Вода больно плоха. Приказано не черпать воду из рва, да не слушаются.

Штаб расположился в единственном уцелевшем доме. На скамеечке у входа дремал майор Логинов. Увидев обоих друзей, он поднялся, сладко потянулся, пошел им навстречу.

— Вот и снова свиделись, — сказал он, посмеиваясь. — Это я за вами послал. Нужны вы мне оба. Собирайтесь живенько — и поедем.

— Куда поедем? — всполошился Аким. — Я не могу, меня вот-вот в драгуны переведут…

Логинов снова зевнул.

— Ладно, кем ты там потом будешь, моряком али драгуном, дело второе. А первое — вот тебе приказ. Прочти и уверься, что оба вы поступаете в мое распоряжение. Так-то.

Пока тряская тележка везла всех троих по разбитой дороге назад в город, Логинов о делах не говорил. Навстречу тянулись фуры с сеном, с мукой, с кольями, с хворостом, связанным в тугие пучки наподобие снопов. Это были фашины, коими наступающие станут забрасывать ров, ежели пойдут на приступ.

Елизар только дивился: экую прорву всякой всячины требует себе армия. День только начался, а уж везут и везут и будут возить до глубокой ночи. И завтра тоже, и послезавтра.

Брела команда усталых солдат, с заступами вместо мушкетов. Верно, зарывали убитых да умерших от болезней.

Наконец колеса повозки загромыхали по неровным камням городской мостовой, проехали одну улочку, другую, остановились перед богатым домом.