Причеши стул - Страница 5

Мне неожиданно пригодился камень. Я поставил его на голову ШаПиГо. От нависшей тяжести тот не смог распрямится. Так и остался стоять с головой внизу, задом вверху.

Тогда я пошел далее. А из того самого зада и донеслось вполне отчетливое предостережение:

– Осторожно, фантазер! Сейчас Трампам Тарарамз уже приканает. Пунпан его уже вишь поджидает. Так шо и убирай отсюда свою тушку. А то на мех еще пойдешь.

Я на мех не хотел идти. Поэтому пошел направо. Где-то там слышал овец. "Овцы – это наше всё!" – подумал я, и под музыку урчания в своем животе поспешил отождествиться с изменившейся обстановкой.

На всякий случай пропел наскоро довольно нейтральный сонет. Немного отдалившись, я оглянулся. Внизу, у крыльца я уже увидел чей-то байк.

А дальше – самая обычная жизнь. Моя, собственная. Собственная… моя…

Иоган поддавливал на педаль акселератора в своей старой кастрюле, которая в свою очередь несла его сквозь степи, залитые зимним солнцем. Сердце его пело и на лице мерцала едва заметная улыбка добряка, который, сам того не осознавая, прикоснулся к вечному. Здесь это называют то ли медитацией, то ли молитвой, то ли нирваной. То ли счастьем… Но в одном все сходятся – нужна глубокая и упорная практика. Бедный Иоган был в этом не просвещен. Полное невежество. Его мозг был всецело занят лишь музыкой. В делах же духовных он был не мастер. А потому и претензий особенных не имел.

И сейчас его тело полностью слилось с железным механизмом старой кастрюли, реагировало на любые мельчайшие изменения в ее поведении и в ситуации на дороге. В то же время сознание его охватывало все происходящее вокруг своим ласковым вниманием и торжественно приветствовало движение вперед. Рокот мотора подогревал воображение, а чехарда солнечных лучей и теней от придорожных деревьев создавали почву для произрастания образов в нем.

"Горшочек, вари! Горшочек, не вари!.." – пробормотал Иоган и улыбнулся чуть шире.

Внезапно в его голове заиграла какая-то новая, незнакомая музыка. Он стал с интересом слушать. Постепенно рука его начала плавать в воздухе, дирижируя невидимым оркестром. Оркестр подчинялся. Когда навстречу пронеслись несколько других кастрюль, тазов и самоваров, он автоматически ухватился обеими руками за руль, чтобы на узкой ухабистой дороге не свалить всю эту кучу посуды в придорожную яму, которая итак была вся усеяна ненастоящими веночками. Потеряв опору, оркестр несколько поплыл. Но Иоган быстро выровнял картину несколькими властными взмахами руки. Ноты, как растерянные дети, ухватились за руку своего папы, и снова обретя уверенность, побежали дальше широкими веселыми шагами.

Когда Иоган дослушивал уже вторую часть своей симфонии, мимо проносилось поселение Фабрикштрасс. Особая романтика этого поселения состояла в том, что его на самом деле не существовало. А все, чего не существует, как известно, невероятно романтично. Таким же романтичным был и сам Иоган.

И как раз близ этого поселения Иоган увидел на встречной полосе утюжок Валентина. Это был Валентин по прозвищу Баламутин – директор какой-то вымышленной организации. Тоже, соответственно, достаточно романтичной. Они иногда встречались в пути, но Валентин еще ни разу не обратил на Иогана внимания. Тогда как сам Иоган никогда не мог проехать и не заметить Валентина.

Ему было мучительно интересно, почему он замечает его всякий-превсякий раз. Однажды он даже решил всю дорогу проехать с закрытыми глазами. И вот, когда он уже почти доехал до своей загородной библиотеки имени Франциска Пёти, где, кстати, он втайне и существовал, Иоган нечаянно открыл глаза… И естественно он тут же увидел Валентина.

"Тьфу ты, пропасть!" – крякнул Иоган и, засмеявшись этой нелепости, он моргнул дальним дважды. И вдруг увидел открытую в благодарности ладонь Валентина.

Возможно твое имя Эмиль. Но вряд ли ты Золя. А если ты Золя, то вряд ли ты Эмиль. Если ты Эмиль Золя. Ты Эмиль Золя. А Чрево Парижа написал не ты. Если ты написал Чрево Парижа и ты Эмиль Золя, то это не то Чрево. Не того Парижа.

***

В комнату вошел Кот. А ты спрыгнула со стола. Почему ты боишься при Коте лазить по столу?..

***

Маленький мальчик очень любит читать. Но не читает. Потому что ему некогда.

Я должно быть плохой человек. Дрянский, как меч, выструганный из обычной деревяшки. Харакири?

***

Солнце не вечно. Нужно полюбить что-нибудь.

***

Отвертка есть, нет шурупа. Шуруп есть нет поверхности. Мир не идеален. На первый взгляд. И на второй. Но на третий…

***

Что-то погрюкивает, когда я набираю скорость. Пора поискать яму.

***

Королева и я. Снова и как обычно. Она так любит говорить другими словами.

Девушку звали Гоголь, а парня Телек. Глядя на них, вас не покидает ощущение, что парень деревянный, а девушка – Николай Васильевич. И раз уж всё это не может быть совершенно ничем подтверждено в действительности, следовательно, любые подобные ассоциации и тем паче инсинуации несут на себе бремя несостоятельности и иррационального расхода вашей же энергии, связанной с преодолением всей неоднозначности положения.

Другими словами, всегда стоит принимать вещи такими, как они есть сами по себе, а не искать им аналогов в переполненном багаже своих знаний. Ибо.

Фиигги и его приятель Каккс в качестве прогулки пересекали пешком Равнину Эшье на Плоскогорье Гандуона. Дул сногсшибательный ветрище, но их это совершенно не смущало. Они все ещё были под воздействием “Кашля” – новая марка психоделической аэрозоли, пользующаяся некоторым спросом у фанниберийцев. К последним же друзья имели самое прямое отношение, а потому как только узнали об этом зарождающимся новом пристрастии своих соплеменников условились не откладывая приобщиться к нему лично.

Каккс обратил внимание, что Фиигги был доволен, о чем он мог судить по его оживленной проходке. Его походку он мог видеть боковым зрением, и этого было достаточно. Фиигги был преисполнен энтузиазма. Что и придавало его движениям лёгкую абсурдность. Какие-то неоправданные и не наполненные никаким рациональным смыслом вихляния и размахивания конечностями. Сам же Каккс с удовольствием ощущал поток теплого воздуха, который воздействовал на него прямо спереди. Он добровольно отдавал ветру на растерзание свою шевелюру, и ощущал, с каким наслаждением его взгляд скользит, не встречая никаких препятствий, по плавной линии горизонта. Разговор друзья вели достаточно увлекательный. Было что обсудить, и точки зрения, к счастью, совпадали. Планета была им хорошо знакома. Хотя бывали они здесь не часто. И именно их встреча здесь сама по себе была большой удачей и отличным поводом отдохнуть от рутины без угрызений совести. В этот момент Фиигги с Какксом были довольны собой и друг другом. Собой они были довольны, несомненно, больше, чем друг другом. Что только способствовало прекрасному расположению духа.

Вдруг они заметили фигуру немного в стороне. Это был челафигер, как и они сами. Он шёл по касательной к их траектории, и они невольно зацепились за него взглядом. Ничего удивительного, постой челафигер, примерно их же возраста. Но что-то в его виде коробило взгляд. Где-то они понимали в чем тут дело. Фигура незнакомца не была такой гармоничной как всё вокруг здесь, и как внутреннее теперешнее состояние Фиигги и Каккса. Как их разговор. Идиллия окружающего была нарушена. Вообще, Челафигер, как таковой, в идеализирующем (а может просто в иллюзионирующем) понимании и представлении самих челафигеров, и описываемых двух представителей в том числе, являлся чем-то подобным Создателю. Прямой благородный стан, красивая свободная походка. Тело, минимально напоминающее об обыденности и быте. Ничего тривиального. Поэзия воплоти. Кому быть образцом поэтичности как не нам, создателям этого искусства? – считали они.