Позвони мне, позвони (сборник) - Страница 10

стражник седой дрожал…

И хохотал художник!

И раздавал пощечины ханжам,

живущим напротив,

и всем грядущим

            ханжам!

Среди откровенного холода

краски цвели на грунте.

Дул торжественный ветер

в окна,

как в паруса.

На темном холсте,

            как на дереве,

зрели

теплые груди.

Мягко светились бедра.

Посмеивались глаза.

И раздвигалась комната.

И исчезали подрамники.

Величественная Афродита

            в небрежной позе

                        плыла!..

А натурщицам было холодно.

Натурщицы

тихо вздрагивали.

Натурщицы были

            живыми.

И очень хотели

тепла.

Они одевались медленно.

Шли к дверям.

И упорно

в тоненькие накидки

            не попадали плечом,

И долго молились в церкви.

И очень боялись

            Бога…

А были

уже бессмертными.

И Бог здесь был

            ни при чем.

Этого стихотворенья

ты не прочтешь

никогда…

В город вошли,

            зверея,

белые холода.

Сколько зима продлится,

хлынувши через край?

Тихо

в твоей больнице…

– Стаська,

            не умирай!..

Пусть в коридоре голом,

слова мне не сказав,

ставший родным

            онколог

вновь отведет глаза.

В тонкой броне халата

медленно я войду

в маленькую

палату,

в тягостную

беду…

Сделаю все

            как нужно,

слезы

            сумею скрыть.

Буду острить натужно,

о пустяках говорить,

врать,

            от стыда сгорая!..

Так и не разберу:

может быть, мы

            играем

оба

в одну игру?!

Может,

            болтая о разном,—

очень еще живой —

ты между тем

прекрасно

знаешь

диагноз свой.

Может, смеешься нарочно

в этот

            и в прошлый раз,

голову нам

мороча,

слишком жалея

            нас?!

В окнах,

            больших к хмурых,

высветится

            ответ.

Как на твоих гравюрах —

белый и черный

цвет.

И до безумия просто

канет

            в снежный февраль

страшная эта просьба:

– Стаська,

не умирай!..

Где же она пропадала?

            (Поиски – труд напрасный!)

Вновь я ее листаю,

с прошлым —

            глаза в глаза…

В этой потертой книжке,

                        будто в могиле братской —

мертвые

телефоны,

мертвые

адреса…

Уже ничего не поправишь.

                        Уже ничего не скажешь.

И не напишешь писем.

И не дождешься звонков…

Вот на пустой странице —

            Шукшин Василий Макарыч.

А перед этим —

            рядышком —

Симонов

и Смеляков…

Как поименный список

                        армии перед боем

(хватит работы санбатам,

                        разведчикам

                                    и штабам!).

Ояр!

Куда же ты, Ояр?!

Не отвечает Ояр.

Сумрачно и таинственно

                        палец подносит к губам.

Строки в потертой книжке

            все еще смотрят призывно.

Все еще дышат,

                        требуют,

                                    вздрагивают и говорят.

Я имя читаю

и слышу

            глуховатый голос Назыма:

«Брат,

            мы давно не виделись…

Как поживаешь,

брат?..»

Трудно листать страницы.

Видеть фамилии

                        тяжко…

Зимний полуденный Вильнюс.

За незастывшей рекой

улица Малонеи.

«Стаська! – кричу я.

– Стаська!»

Он улыбается грустно.

Машет нездешней рукой.

Старая, старая книжка.

Буквы поблекли.

Однако

имя любое —

            словно

                        прикосновенье к огню.

Строчка:

«Звонить Паруйру!!»

            Два восклицательных знака.

Может, звонил.

Не помню.

Больше не позвоню.

Старая книжка свидетельствует,

                        жалует

                               и обвиняет,

Как черный квадратик в «Вечерке» —

                        каждый ее листок

Где ты, Кузьмич?

Откликнись!..

И комнату заполняет

неповторимо протяжный,

            скорбный луконинский вздох

Я позабыл о времени,

            старую книжку листаю.

Вся она —

будто исповедь

            осиротевшей семьи…

Рана моя

            открывшаяся.

Память моя

            святая.

Други мои – товарищи.

Вечные судьи

мои.

Спелый ветер дохнул напористо

и ушел за моря…

Будто жесткая полка поезда —

память моя.

А вагон

            на стыках качается

в мареве зорь.

Я к дороге привык.

                        И отчаиваться

мне

не резон.

Эту ношу транзитного жителя

выдержу я…

Жаль, все чаще и все неожиданней

сходят друзья!

Я кричу им:

            «Куда ж вы?!

                        Опомнитесь!..»

Ни слова в ответ.

Исчезают за окнами поезда.

Были —

и нет…

Вместо них,

            с правотою бесстрашною

говоря о другом,

незнакомые, юные граждане

обживают вагон.

Мчится поезд лугами белесыми

и сквозь дым городов.

Все гремят и гремят под колесами

стыки годов…

И однажды негаданно

            затемно

сдавит в груди.

Вдруг пойму я,

            что мне обязательно

надо сойти!

Здесь.

На первой попавшейся станции.

Время пришло…

Но в летящих вагонах

            останется

и наше тепло.

Уезжали из моей страны таланты,

увозя с собой достоинство свое.

Кое-кто

            откушав лагерной баланды,

а другие —

            за неделю до нее.

Уезжали не какие-то герои —

(впрочем, как понять: герой иль не герой?..).

Просто люди не умели думать

                        строем, —

даже если это самый лучший

строй…

Уезжали.

Снисхожденья не просили.

Ведь была у них у всех одна беда:

«шибко умными» считались.

            А в России

«шибко умных»

не любили никогда!..

Уезжали сквозь «нельзя» и сквозь «не можно»

не на год, а на остаток дней и лет.

Их шмонала

            знаменитая таможня,

пограничники, скривясь, глядели вслед…

Не по зову сердца, —

            ох, как не по зову! —

уезжали, —

а иначе не могли.

Покидали это небо.

Эту зону.

Незабвенную шестую часть земли…

Час усталости.

Неправедной расплаты.

Шереметьево.

Поземка.

Жесткий снег…

…Уезжали из моей страны таланты.

Уезжали,