Позабытое давно. Сборник рассказов - Страница 2

– Вот дурак, никуда я с тобой не пойду!

– Почему?

– Потому что ты – двоечник!– ответила за Ленку Кукушкина и засмеялась.

– Почему, Лена? – не отставал Ленька

– Не могу! Мне надо с мамой в магазин идти! – соврала первое, что пришло в голову, Ленка.

Сорокин свернул билеты трубочкой, засунул в карман, взял ранец, сгреб в него все свои вещи и вышел из класса.

– Ну теперь он ваще в школу ходить не будет. А тебя, Ленка, тоже из школы выгонят за то, что ты над Сорокиным издеваешься!

Время до конца уроков тянулось мучительно долго. Какие только мысли не лезли Ленке в голову, в конце концов она почувствовала раскаяние … Потом ей стало его жалко. Она вспомнила, как он приглаживал светлые непослушные волосы, разглаживал билеты … Нарядился… Он показался ей похожим на маленького вороненка, нелепого, смешного …

Ленька сидел за углом школы на старом пне и грыз семечки. Ленка сама к нему подошла, встала напротив, уже было рот открыла и воздух набрала, как вдруг Сорокин вытер ладони о брюки, сплюнул ей под ноги и четко сказал:

– Сама дура!

От неожиданности Ленка даже растерялась … Вот это да! А она-то уже с ним в кино собралась идти! Через минуту она уже полностью владела собой, голос ее сделался звонким и уверенным. Сейчас в ней впервые заговорила женщина:

– Вот как? Ты для этого меня здесь ждал? Значит, в кино мы не идем?

Тут уже рот открыл Ленька:

– А мама, а в магазин? А двоечник?

– А это все неважно … Дурак ты – это важно. Теперь я уже ни-ког-да и ни-ку-да с тобой не пойду!!!

Ленка развернулась, засмеялась и побежала вприпрыжку. Ей было весело и очень хорошо – все разрешилось само собой, он сам виноват во всем, ее не в чем упрекнуть.

А Ленька так и стоял с открытым ртом, из которого тонкой ниточкой потекла слюна. Он смотрел на удалявшуюся Ленку и думал: «Какая она все-таки красивая, эта Ленка … И умная … »

Женька растер маленький зеленый листик пальцами и поднес к носу. Пахло горько, горячо, терпко… Это полынь. Так делать научил его отец. Еще он научил любить собак. Говорил, что собаки гораздо лучше людей, добрее, честнее, умеют любить и не знают предательства. От отца даже пахло собаками, и Женьке это нравилось, ведь он тоже любил собак. И собаки любили и Женьку, и его отца. А недавно маленькая дворовая собачка Пальма родила щенков. Они выползли за ней из ямы под гаражом, маленькие, пыльные… Ходить они еще не умели и все время падали, а Пальма заталкивала их носом обратно и жалобно посвистывала носом. Собачка лизнула Женькину руку и посмотрела на него исподлобья так жалобно, как умеют смотреть только больные маленькие собачки. Бровки ее сделались домиком, карие глаза слезились, казалось, она вот-вот заплачет. Женька стащил из дому сосиску и отдал Пальме, но этого ведь мало – ей надо было кормить своих пятерых щенков, сосисок надо много, целый килограмм, а лучше мясо. У матери на плите в большой синей кастрюле варился бульон. Мяса там было немного, в основном большая голубоватая кость. Женька выловил кость, срезал с нее мясо и отнес его во двор Пальме. Собачка обомлела от такой роскоши, схватила кусок и залезла с ним под гараж. Женька даже засмеялся от радости за нее.

– Жека, тебя мама ищет, – крикнул рыжий Сашка, проезжая мимо на черном ржавом велосипеде. Сердце тяжело ухнуло и замерло – обнаружила!!! Женька нехотя поплелся домой.

Мать стояла посреди кухни. Ее худые узловатые руки, похожие на витые серые веревки, безжизненно свисали по бокам, в правой она держала грязное кухонное полотенце.

– Ты куда, паршивец, мясо дел?! Говори!

– Я, мам,… там Пальма, у нее пять щенков…

По лицу хлестко ударило влажное грязное полотенце. Женька попятился и закрыл лицо руками. Удары шли один за другим, пока он, пятясь, не перешагнул порог кухни. Тут мать всхлипнула, упала на табурет и уронила голову на сложенные на столе руки. Худые плечи беззвучно затряслись. Женька тронул ее за плечо:

– Мам, прости меня, я больше не буду…

Она обернулась. Белесые брови стояли домиком, совсем как у Пальмы.

– Не будешь! Жрать ты больше не будешь! Иди вон с глаз моих!!! Обеда не будет! И ужинать можешь не приходить!

Женька понял, что она снова заводится и потихоньку вышел из квартиры.

Было жарко, сразу захотелось пить. Женька тихо поплелся к колонке, попил почти горячей воды, умылся, облил ноги. Стало легче, и Женька решил пойти в маленький городской парк через дорогу, чтобы не слышать, как других детей зовут обедать. Обед-то ему не светит … Путь к парку лежал через большой школьный двор, на который по выходным жители соседнего частного домика выпускали попастись своих индюшек. Женька боялся этих больших некрасивых птиц, особенно индюков. С клюва у них свисала фиолетово-синяя кожаная сопля, которая тряслась и раскачивалась от злобного клекота. Ноги у них были бледно-голубые, чешуйчатые, перья – иссиня-черные, взъерошенные. А глазки – маленькие, желтые, как у сумасшедшей бабки-сторожихи с рынка. Говорят, она топила новорожденных котят в ведре, а потом мыла ими пол. Но сейчас все индюки спали в пыли в тени акации, и Женька без происшествий быстро перебежал через двор на улицу. На улице тоже было тихо и пустынно. Проехал старенький автобус, обдав пылью и запахом бензина спящего на остановке толстого дядьку с накрытым газетой лицом. Звонко шлепая босоножками, прошла бойкая белокурая женщина с тяжелой сумкой в руке. И тут Женька увидел Ее. Девочка выходила из «Гастронома». На ней было клетчатое платье, белые босоножки и белая панама, в руках – пакет с молоком и хлебом. На худых ногах выделялись помазанные зеленкой коленки. Женька почувствовал, как заливается краской. Он быстро спрятался за широкий ствол тополя и подождал, пока Она пройдет до перекрестка, вышел из-за дерева и пошел за ней. Он влюбился уже давно – в середине четвертой четверти. Она училась в 6-А, а он во 2-Б и это разделяло их сильнее всех границ мира. Она и не знала о его существовании, а он … Он тихо вздыхал, когда специально ходил мимо их класса … Вот и все, что он мог себе позволить, но даже это было очень волнительно и очень –очень секретно, об этом не знал никто. Эту тайну он не доверил бы никому на свете! Даже отцу! А может быть, ему и доверил, если бы только он пришел … Может быть только отец и понял бы его, ведь он тоже любил мать, а она его выгнала … Звали девочку необыкновенно – Инна Марченко… Марченко Инна … Как чайки кричат… Она дошла до перехода, перешла на другую сторону и встала в небольшую очередь за квасом. «Московское время четырнадцать часов сорок три минуты», – трескуче сообщил транзистор у длинного и очень загорелого парня в очереди, и заиграла приятная мелодия. Женька встал в конец очереди и смотрел на Иннины босоножки – их белые перепонки красиво выделялись на загорелой тонкой стопе. Вдруг резкий крик прервал идиллию:

– Кошелек! Да я только что его в сумку положила, я помню! – толстая тетка в полосатом платье развернулась и уставилась на длинного парня и Женьку. Вся очередь пришла в движение, все проверяли свои кошельки, подозрительно переглядывались, поворачивались к концу очереди. Инна широко раскрытыми серыми глазами смотрела прямо Женьке в лицо, и он почувствовал, как заливается краской от самой макушки до пяток. Сознание того, что он краснеет, вызвало яркую как молния мысль: «Она подумает, что это я украл!» Тут длинный парень качнулся и побежал, широко прыгая через лужи. Женька присел, пригнулся и тоже побежал за парнем. Сзади раздался женский крик: «Милиция! Держи их!» Словно заяц, Женька петлял между урнами, скамейками, вырвал рукав из цепких рук какой-то старушки, отчего он треснул по шву, впрыгнул в отъезжавший от остановки автобус, и только тут задышал. Людей в автобусе было много, стояла духота. Женька протиснулся к передней двери и хотел уже сойти на следующей остановке, как вдруг увидел отца. Он стоял рядом с какой-то молодой женщиной, сидящей на переднем сидении и державшей на руках толстого младенца. Женька уже было рванулся вперед, как отец ласково погладил этого младенца по головке и положил руку на плечо женщины. Женька даже рот открыл от страшной догадки… Это же получается вот к кому ушел отец… Это же получается, эта женщина ему теперь вместо матери, а этот толстяк ему вместо Женьки?.. Как ошпаренный он выскочил из автобуса на следующей остановке и по инерции пробежал еще целый квартал. В голове все кружилось – и щенки, и мать с полотенцем, и обкраденная тетка, и позорное бегство на глазах у Марченко Инны, а главное – отец с чужой женщиной… Женька заплакал – так жалко ему стало мать, себя, прошлую их жизнь, к которой уже никогда не будет возврата … Как же так может быть, как же осознать и пережить предательство самого любимого и близкого человека? Женька-то думал, что виновата во всем мать. Надо бы пойти к ней, попросить прощения, как-то загладить и свою вину, и отца… Получается, одни они с матерью на всем белом свете, и некого им больше ждать, и некому верить… А еще собак любит! А сам хуже любой собаки! Собаки своих детей не бросают!.. Женька не заметил, как дошел до школьного двора и оказался в опасной близости от индюшиной стаи, степенно вышагивающей к своему дому. Он их и заметил-то только когда услышал настороженный клекот огромного птичьего главаря. Тот косился недобро и бочком продвигался в сторону Женьки. «Надо бежать!»– решил Женька и рванул к школе. Индюк, видимо, на это и рассчитывал. Растопырив крылья, он как страус погнался за Женькой и, победно гукнув, больно ущипнул его за ногу. Непонятно откуда выскочила на шум хозяйка индюков. В руках она держала большой таз и веревку с прищепками. В три прыжка тетка оказалась рядом с Женькой и хлестнула его по ногам связкой прищепок. По левой икре теплой струйкой побежала кровь. Женька взвыл от боли, несправедливости и, что есть прыти, побежал к дому, приволакивая раненную ногу.