Повестка в монастырь - Страница 8

Не обращая ни на кого внимания, Матвей Филиппович встал рядом с Ванюшкой и усердно принялся за его работу. Тот в свою очередь на это совершенно никак не отреагировал, словно происходящее было в порядке вещей.

Народ чуть ли не перекрестился: дивны дела твои, Господи! Игумен попытался подойти и что-то сказать, но только вздохнул и почесал в затылке.

А строительство между тем наладилось и пошло полным ходом. Народу в помощь прибывало все больше, да и деньги появились, словно сами собой.

Когда на храм водрузили золоченый крест, небо просветлело! Оставались только внутренние отделочные работы, благоустройство территории и еще кое-какие дела. На отремонтированную общими усилиями колокольню благочинный обещал колокола, да и в кельи завести мебель. Старую, но довольно крепкую.

Ванюшка с Матвеем Филипповичем между тем продолжали работать в паре, и некоторые даже видели, как они общаются.

Причем, стали замечать: там, где появляется Ванюшка, дела начинают спориться, и работа движется сама собой! Иногда строители даже просили рядом его постоять в особо ответственные моменты.

И вот наступил тот день, о котором мы все думали, но почти в него не верили. Храм был восстановлен!

На открытие было приглашено все церковное и местное начальство. Прихожан было столько, что всех не смог вместить церковный двор. Даже приезжали люди из телевидения. Детей откуда-то доставили! Вобщем, получился настоящий праздник. Да это и был праздник!

Правда, в глубине души была жалость, что вся кипучая деятельность закончилась. Не будет больше переживаний, где достать кирпич, на чем привезти шпаклевку, куда складывать цемент. Словно ушла какая-то часть жизни.

Торжественные мероприятия затянулись надолго. Когда игумен проводил всех гостей и монастырский двор опустел, уже опускались сумерки. И тут игумен заметил в углу двора на куче аккуратно сложенного кирпича две молчаливые фигуры.

Присмотревшись, он разглядел, что это сидели Ванюшка и Матвей Филиппович. Они молчали. Матвей Филиппович задумчиво мял в руках сою рабочую кепку, а вот Ванюшка…

При взгляде на него игумен непроизвольно вздрогнул. Взгляд у Ванюшки был осмысленным, а лицо сосредоточенным. Это уже был совсем не деревенский дурачок.

Стараясь не шуметь, игумен направился к себе в келью.

А Ванюшку после этого никто и не видел. Храм восстановили, и он пропал. Наверное, помогает где-то в другом месте.

Матвей Филиппович по-прежнему – предприниматель, и его работники, по слухам, им довольны.

После посещения Иверона он, как всегда, приложился к Иверской иконе Божьей матери. И как всегда испытал одно и то же чувство.

Перед иконой исчезали все мысли, словно выдуваемые ветром. Уносились прочь возможные просьбы, желания и слова. Матушка смотрела строго, словно говоря: я сама знаю, что тебе нужно.

В голове наступало безмолвие.

Только потом через некоторое время постепенно всплывали слова молитвы и благодарности.

Выйдя из монастыря, он набрал фляжку воды из святого источника. Приложил флягу к губам, сделал пару глотков чистой холодной воды.

Разве это не чудо: всего в нескольких метрах от моря – источник совершенно чистой пресной воды. Как раз в том месте, где икона была обретена.

Антоний посмотрел на солнце. Надо было торопиться, чтобы успеть в свой монастырь.

У монастырских ворот со своей машиной копался монах Мелхиседек из сербского монастыря. Он направлялся в Кариес и обещался подвезти до поворота, насколько можно. Дальше придется идти пешком.

Открыв дверь старенького джипа, Антоний смахнул пыль с сиденья, бросил котомку назад.

– Едем?

– Едем, брат, да.

Мелхиседек плохо говорил по-русски, но небольшого словарного запаса вполне хватало для общения.

Антоний открыл окно. Помимо набившейся в салон пыли, было еще очень жарко. Натужно взревев, машина пошла на подъем.

Иверский монастырь уходил вниз, под гору, а море, между тем, становилось все больше, заполняя все окружающее пространство.

Неприятности начались почти сразу. На очередном подъеме машина заглохла. Мелхиседек вылез и, подняв капот, попытался понять премудрости зарубежного инжектора. Он причитал и крестился, но, судя по тому, что машина не подавала признаков жизни, совершенно безуспешно.

Отчаявшись в своей затее, Мелхиседек вытащил старенький мобильник с треснувшим экраном и долго с кем-то переговаривался.

Затем вздохнул и посмотрел на Антония. Где словами, где жестами объяснил, что машина придет только через несколько часов. Их заберут до Кариеса, а там Антоний где-нибудь переночует.

– Нет, – Антоний замотал головой, – Мне сегодня в своем монастыре нужно быть. Я никак не могу!

Мелхиседек непонятно заговорил на своем сербском, указывая на небо.

– Никак… Нельзя! Пода.. Пода…

– Поздно? – Догадался Антоний.

Мелхиседек закивал головой.

– Поно! Поно! Ночь! Никак!..

Антоний посмотрел на небо. Времени было, конечно, уже много.

Знал бы, что машина сломается, он вышел бы раньше. Теперь отсюда, даже если срезать путь, километров пятнадцать будет, не меньше.

– Мне надо идти, брат, – сказал он. – Действительно, надо.

Достал котомку с заднего сиденья, пожал монаху руку. Тот вздохнул и перекрестил его.

Скорым и размашистым шагом Антоний отправился в путь. Идти было не тяжело. Дневная прохлада постепенно спадала, ветер с моря приятно холодил спину.

Пройдя несколько километров, Антоний свернул в сторону, срезая таким образом большой крюк. Дорогу он знал. Однажды они с экономом уже здесь были. По ней редко кто ходил, так как камни и валуны, казалось, сами вылезли на проезжую часть, решив погреться пол лучами южного солнца. В некоторых участках они превращали дорогу в узкую тропинку, подталкивая путника к опасной близости ущелья.

Но Антоний чувствовал свои силы и без опаски продирался через колючие кусты.

Сначала все шло хорошо. Направление он выдерживал правильно, и по всем расчетам уже должна была показаться вершина. От нее до монастыря оставалось рукой подать. Но приближался вечер, и солнечного света становилось все меньше. Тени удлинялись, а лучи в кустарнике переплетались в причудливой мозаике. Скоро он понял, что заблудился. И вместо того, чтобы выйти к небольшому ручейку, стекающего к морю, дорога резко ушла куда-то вниз, потерявшись между валунами.

Антонию стало неприятно. По спине пробежал холодок, и он был уже не от морского ветра. Остаться ночью вне стен монастыря для монаха было делом немыслимым. Да, Афон, конечно, святое место. Но, в то же время, это и поле битвы Добра и Зла. Не зря с наступлением темноты ворота монастыря закрываются, словно крепости.

Ночью по острову не ходит никто.

Дорога уже почти перестала быть различимой. Пару раз споткнувшись о камни, Антоний громко, совершенно не таясь, стал творить Иисусову молитву.

– Господи, Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй меня, грешного! Господи, Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй меня, грешного!

Он хотел сотворить крестное знамение, но не успел.

Они вышли из-за поворота неожиданно, словно здесь были всегда.

Или его поджидали.

Числом около десяти, низкого роста, как дети. Только лица сморщены как у стариков и глаза горят злобой.

– Антоний! Антоний! – Закричали они пронзительными голосами. – Монашек славный! Идем за нами! Мы тебе благодать дадим! Ты же здесь за благодатью пришел! Начитался в книжках, благодати захотелось!..

Антоний похолодел.

К появлению нечисти можно готовиться всю жизнь, но чаще всего она настигает врасплох.

Святые отцы, конечно, славные воины, но что взять с него, молодого и неопытного монаха?

Он застыл, как столб, оцепенев от ужаса.

Самое страшное было то, что они угадали его самый большой грех. Скрытый и потаенный. Конечно, целью его монашеской жизни было приближение к Богу. Но больше всего в глубине души он стремился к той благодати, о которой читал в святоотеческих книгах. Он, конечно, понимал, что благодать нужно заслужить и не в этом смысл монашеского служения, но желание не уходило, засев в самых сокровенных участках подсознания. Регулярные исповеди и молитвы, конечно, помогали, но грех гордыни изжить не так просто.