Посох царя Московии - Страница 53
Лавчонка у него была худая, стояла в конце торгового ряда, но оборот у Ишука был вполне приличный, и Ворон это знал. Было ему известно и то, что на Ишука работает много тряпичников, за бесценок скупавшие разное старье, которое потом приводили в божеский вид портнихи-штуковальщицы высокой квалификации. «Заштуковать» — это значит так зашить прореху, что хоть в лупу гляди, не увидишь швов.
Починенное и постиранное или почищенное платье шло за милую душу, и каждая денга, потраченная на скупку старья, приносила Ишуку алтын.
— Это гнилье отдашь кому-нибудь другому, — с презрительной ухмылкой Ворон швырнул старьевщику битый молью и плохо заштопанный армяк. — Найди добротный кафтан и портки штоб не рваные…
Ишук повздыхал, но в спор не вступил; уж больно не понравился ему лихой взгляд покупателя. Потому и не стал завышать цену, а тем более — торговаться. Ему почему-то очень сильно захотелось, чтобы эти двое ушли из лавки как можно быстрее.
— Выпить для бодрости и сугреву хошь? — спросил Иван на ходу переодетого в обновки Ондрюшку, совсем обалдевшего от такой невиданной щедрости своего бывшего товарища по разбойному промыслу.
— Так ведь я завсегда…
— Тогда пойдем, сведу тебя в одно знатное место, — решительно сказал Иван. — Да рожу-то свою умой! Чумазый как… — Он не нашел приличного сравнения, запнулся и продолжил уже матерно.
Ондрюшка согласно кивнул и, зачерпнув горсть талого снега, протер им лицо, которое на поверку оказалось совсем молодым, только сильно исхудавшим.
Ворон направился в сторону Балчуга[140]. Когда они проходили мимо царского кабака, просторной срубной избы, возле ворот которой стояли елки, служившие отличительным признаком всех питейных заведений, Ондрюшка вопросительно посмотрел на Ивана, но тот отрицательно покрутил головой и сказал:
— Тебе пить без закуски никак низзя. Опьянеешь быстро и возись потом с тобой…
Вернувшись после похода на Казань, Иоанн Васильевич в 1552 году запретил торговать водкой в Москве, позволив пить ее одним опричникам. По его высочайшему повелению на Балчуге был выстроен особый дом, названный на татарский манер кабаком.
Большой Царев кабак[141] стал местом увеселений великого князя и его приближенных, и очень ему полюбился. Государственная водка стоила недешево, но опричникам наливали бесплатно.
Что касается простого люда, то ему позволялось варить пиво и мед лишь в двух случаях — на свадьбу и на поминки. И только при одном условии — сообщи, сколько и чего собираешься гнать, да заплати пошлину.
Пировать полагалось не более трех дней, однако для молодоженов царь сделал поблажку — разрешил им пить мед и медовуху в течение целых четырех недель. Этот сбор так и назывался — «на медовый месяц». Подпольных самогонщиков ждала лютая кара; им отрубали руку и ссылали в Сибирь.
После отмены опричнины в Царев кабак позволили заходить не только гостям Москвы, но и посадским, а также крестьянам. В кабаке можно было лишь пить, не закусывая. Приносить свою закуску строго воспрещалось.
В кабаке на Балчуге обычно играли в «зернь»[142] на деньги и часто дрались, чего Ворону очень не хотелось. Однажды он уже «отметился» здесь, — сразу по приезду в Москву — свернув двум молодцам челюсти по пьяному делу, и с той поры Царев кабак обходил стороной.
Неровен час, заберут в Разбойный приказ, раскроют его личность и тогда пиши пропало…
Тайная корчма, куда Ворон привел Ондрюшку, находилась в Кожевенной слободе. Здесь жили и работали преимущественно кожевники.
Сложный процесс выделки шкур, включавший такие операции, как снятие мездры, сгонка волоса, золение, квашение и солевание, сушка, мятье, дубление и крашение, предполагал большое количество воды, загрязненной известью, селитрой, перебродившим квасом, березовым дегтем, протухшим свиным салом, применявшимся при жировании кож, и прочими веществами. Вода скапливалась в лужах и колдобинах, распространяя по округе сильную вонь, особенно летом. Поэтому в Кожевенную слободу государевы слуги заглядывали редко и тайная корчма, которую держал отставной стрелец, безногий Куземка, приносила немалый доход.
Корчму огораживал высокий тын с деревянными воротами. В калитке было проделано зарешеченное окошко, а возле него на цепочке висел деревянный молоток с длинной ручкой. Ворон взял его и с силой постучал в ворота.
Едва раздался стук, как во дворе бешено, взахлеб, залаяли сторожевые псы. Обычно Куземка лично выходил во двор и внимательно рассматривал через окошко будущего клиента своего тайного заведения. Если гость вызывал подозрение, он спускал на него собак, для чего между воротами и землей был оставлен небольшой зазор.
— Кто таков? — раздался знакомый Ивану басовитый голос.
В окошке появилось угрюмое бородатое лицо, исполосованное шрамами. Куземка был храбрым воином и дослужился до стрелецкого десятника. Быть бы ему сотником, которому полагался большой надел земли, да вражеская пуля лишила его ноги, оставив храброго стрельца на бобах. Но деньги у него водились, и обозленный на власть Куземка, который уже не боялся никого и ничего, не долго думая, открыл тайную корчму, оказавшуюся весьма доходным местом.
— Свои, — весело ответил Ворон.
— Свои у нас за возом бегают, — недружелюбно ответил Куземка. — Ты кажись или проваливай подобру-поздорову.
— Али не узнал? Ивашка я, Рыков. Дохтура Бомелия помощник. Со мной старый приятель, надежный человек.
— А… Ну тады заходи…
К Ивану содержатель корчмы относился с уважением и даже угодливо. В сырую погода его культя начинала ныть и болеть, и Куземка готов был из-за этого на стенку лезть. Даже хлебное вино не помогало, хоть целую корчагу выпей. Снадобья Ивана, составленные по рецептам Бомелиуса, облегчали Куземке жизнь, поэтому имя царского лекаря не вызывало в нем неприятия, присущего простому люду, который считал «дохтура» Елисейку колдуном и злодеем.
Впрочем, Ворон не особо разглашал, что является помощником Бомелия. Об этом знали немногие, в том числе и Куземка. Народ московский шебутной, по пьяной лавочке могут и пришибить где-нибудь в темном углу. Объясняй потом, что ты всего лишь слуга и к темным делишкам «дохтура» не имеешь никакого отношения…
Народ в корчме собирался самый разный, большей частью работный люд. Среди постоянных клиентов Куземки были и портные, и сапожники, и даже оружейных дел мастера, ремесленная элита.
В углу, подальше от света, гужевали бездельники-ярыжки. От них нигде не было спасу. Где и как они добывали деньги, никто не знал, но каждый день у них начинался с посещения харчевника и непременной кружки хмельного сбитня, а с обеда до самого вечера ярыги обретались в корчме — и тепло, и сытно, и зеленое вино не дорого, и никто взашей не гонит.
Ворон заказал мясные щи, полную миску отварного мяса, стопку блинов с медом количеством двадцать штук, ковригу хлеба, корчагу кваса и четверть хлебного вина. Он никуда не торопился, потому что Бомелиус куда-то уехал вместе с Томасом и наказал ждать его только к завтрашнему дню. Иван подглядел, что они полночи кропали в кабинете лекаря какую-то бумажку, но что в ней было написано, он не знал.
Бомелиус заставил его до утра просидеть возле своих колб и реторт. Ворон должен был следить, чтобы не погасли каганцы, на которых грелись растворы. Но Иван смекнул, что его заперли в лаборатории на ключ из-за предосторожности — чтобы он случаем не выведал какую-то опасную тайну.
«Очень мне хотелось! — думал возмущенный Ивашка. — И хорошо, что я тут сижу. Мне ваши тайны могут стоить головы… А все же, что это там Томас так тщательно выписывал, даже язык высунул от напряжения?»
Он все-таки ухитрился открыть врезной аглицкий замок на двери лаборатории с помощью подручных средств; что-что, а это Ворон умел делать не хуже какого-нибудь ночного татя. Однако дальше гляделок через щель дело не пошло — стол Бомелиуса находился возле книжного шкафа, в дальнем конце кабинета.