Последний поезд в Москву - Страница 7

Заявление Мейера и в особенности предъявленное дочери обвинение в том, что она опозорила отца, – это практически слово в слово жалоба главного героя “Скрипача на крыше”, Тевье-молочника. Его дочь Хава также вышла замуж за христианина, но в отличие от Фейго попыталась вернуться к отцу. Когда ее сестра просит у отца снисхождения к ней, отец произносит: “А боль, которая по сей день сжимает мне сердце, когда я вспоминаю, что она с нами сделала, на кого нас променяла!”[36]

“Тевье-молочник” Шолом-Алейхема известен в основном благодаря бродвейскому мюзиклу “Скрипач на крыше”, в котором сюжет подвергся изменениям и стал более оптимистичным. Написанная же на идиш книга замечательно свидетельствует о трагическом моменте из жизни штетла, еврейского местечка в дореволюционной России. Одна из дочерей Тевье вышла замуж за революционера, вторая – за бедного портняжку, третья увлеклась донжуаном, забеременела и покончила с собой, четвертая отдалась спекулянту, который, потеряв все, уехал в Америку. Пятая же дочь, Хава, вышла замуж за русского, то есть христианина, и именно от нее отрекся отец. Семья отсидела предписанную традицией шиву – семь дней скорбела по живому ребенку.

То же самое произошло в семье Токациеров в Хельсинки в 1937 году. Отец читал в синагоге кадиш скорбящих – поминальную молитву, семья отсидела шиву. Сидение шивы также подразумевает прием соболезнований и слов утешения от друзей и родственников. Интересно, кто осенью 1937-го приходил высказать Тукациерам соболезнование в связи со смертью живой дочери?

Журналист Рони Смолар обосновывает решение семьи с точки зрения ортодоксального иудаизма: “Для семьи ортодоксального еврея женитьба ребенка на нееврее равносильна его смерти. Так же как и по умершему, по нему надлежит скорбеть в течение 11 месяцев: носить траур, читать в синагоге соответствующие молитвы; такой изменивший вере ребенок выносится за пределы семьи. Его просто более не существует”[37].

Финские законы тем не менее не признают отлучения от наследства. При составлении описи наследства Мейера Токациера в мае 1966-го моя мать была включена в число наследников, хотя ее интересы пришлось защищать адвокату.

Снятый в 1986 году фильм “Мы всегда говорим “До свидания” повествует о судьбе американского военного летчика (его играет Том Хэнкс). Он получает ранение в Северной Африке, его отправляют долечиваться в Иерусалим, где он встречает девушку из рода ладино. Ладино – ортодоксальные евреи, в XVI веке покинувшие Испанию и сохранившие язык, так называемый еврейско-испанский. Связь молодых приводит к разрыву девушки с семьей. Особенно сурова мать, а братья буквально в гневе рвут на себе рубахи. Правда, один из братьев защищает сестру и иронически предлагает братьям: ну что, давайте теперь закидаем ее камнями? Отец проявляет больше понимания, но и он спокойно заявляет: “Если выйдешь замуж за христианина, ты мне больше не дочь”. Я рассказал об этом фильме матери, тогда уже довольно пожилой. Дослушав, она заметила: “Это кино про меня”.

В школьные годы я несколько раз ходил в кино с одной из троюродных сестер по материнской линии. Ее отец был из тех немногих родственников, с которыми мои родители поддерживали отношения. Сестра однажды пригласила меня на встречу еврейской общины в синагогу. Мама категорически запретила мне туда идти и выразила надежду, что пока она жива, ноги моей не будет в этом месте.

Первая синагога, которую я увидел изнутри, была Ленинградская хоральная синагога летом 1971-го, там же я впервые услышал обращение на идиш и ответил по-немецки.

Я уважал желание матери и впервые побывал в синагоге Хельсинки только после ее смерти. Однако задолго до того я попросил кузена Гилеля Токациера отчитать по матери поминальную молитву – кадиш скорбящих, когда придет ее час. Не столько из религиозных соображений, сколько потому, что мой дед прочел его по еще живой дочери.

В игру вмешался случай. В декабре 2006-го, когда моя мать скончалась, я был в Берлине и собирался в Мюнхен. И потому сразу же, узнав о смерти, я попросил своего друга, профессора истории университета Бундесвера в Мюнхене Михаэля Вольфсона, прочитать кадиш по моей матери, а вернувшись в Финляндию, попросил и кузена Гилеля сделать то же в синагоге Хельсинки.

По всей вероятности, мама осенью 1937-го посещала еврейскую общину.

Я помню рассказ отца о том, как рабби Симон Федербуш ужасался решению “дочери Сиона”. По инициативе Федербуша общество организовало 25 ноября 1937 года в еврейской школе совместного обучения беседы на тему смешанных браков. На всякий случай в приглашениях, раздаваемых членам общины, было напечатано: “Присутствие молодежи обязательно”. Еврейская спортивная команда “Маккаби” выступила в том же духе и в суровом циркуляре в апреле 1938-го напомнила, что заключившие смешанный брак члены команды не смогут более принимать участия в ее деятельности[38].

Федербуш возглавлял общину в 1930–1940 годах. Интеллектуал, получивший высшее образование, учившийся в Вене, избранный в польский Сейм ортодоксальный еврей и ярый приверженец сионизма, он возражал против преподавания идиш в еврейской школе Хельсинки. Но в феврале 1940-го, во время Зимней войны, раввин покинул свою паству и бежал в Америку[39]. Это событие отражается в протоколах еврейской общины на протяжении всего 1940 года. На одно из писем, которое содержало призыв как можно скорее вернуться к исполнению своих обязанностей, датированное 9 февраля 1940 года, Федербух отвечает рукописным письмом на элегантном немецком, где в изящных выражениях отрицает право совета общины давать советы ему.

Евреи, жившие в Финляндии, только по прошествии обеих войн стали финскими евреями, то есть частью финского общества, хотя уже с начала прошлого столетия занимали важное положение в истории столицы[40]. Еще в период между войнами евреи считались чуждым элементом. Владевшие несколькими языками, просионистски настроенные, урбанизированные – это было особое, занятое в основном торговлей меньшинство, чей уровень образования превышал уровень образования коренного аграрного населения. Сионисты подчеркивают, что именно благодаря образованию евреи смогли оставить такие традиционные для них занятия, как торговля одеждой и пушниной[41].

Благодаря владению шведским финские евреи ощущали большую близость к Швеции, чем к Прибалтике, где евреи говорили в основном на идиш.

Отсутствие в Финляндии еврейской школы ускорило ассимиляцию[42]. Финские евреи отличались от ранее сформировавшейся и более крупной еврейской диаспоры в Швеции еще и тем, что за редким исключением были выходцами из России и остались в Финляндии после службы в русской армии[43].

Солдаты-евреи имели данное царем право остаться жить в местности, где закончили службу. Финские евреи были типичной транснациональной группой населения, чья история не ограничивалась Финляндией: у многих из них были сильны родовые связи, в особенности с Россией, а также – вплоть до самой революции – с русской армией. Лишь по закону от 1 января 1918 года они получили финляндское гражданство. Моя мать, родившаяся в Гельсингфорсе (Хельсинки), стала финляндской гражданкой 3 января 1920 года в возрасте девяти лет.

Отношение к прибывающим в Финляндию евреям и их стремление стать финляндскими подданными его величества освещены в истории достаточно основательно. Одним из интересных моментов, затронувших и семью моей матери, было данное незамужним еврейкам право оставаться в Финляндии. До этого они, не являясь финляндскими подданными, по достижении совершеннолетия должны были вернуться в “местность, откуда были родом” – где скорее всего никогда и не бывали. “Местность, откуда они были родом” определялась по последнему месту службы отца и находилась где-то в Российской империи. Поэтому брак с солдатом-евреем, получившим право остаться, был самым верным способом также остаться в Финляндии.