Последний поезд в Москву - Страница 4

И вот, вернувшись из Игарки в Москву, я нашел на своем столе решение Комиссии российского правительства по реабилитации жертв политических репрессий. В нем предъявленные Парвилахти обвинения были признаны беспочвенными.

Я сразу пригласил на ужин председателя комиссии, отца перестройки и ближайшего коллегу Михаила Горбачева – Александра Яковлева. Поднимаясь по лестнице финляндской резиденции, он, прихрамывая, заметил насмешливо о своей хромоте: “Ленинградский фронт”. Я тут же спросил, с финнами или с немцами он воевал. Он с улыбкой заверил, что с немцами.

В немецкой школе мамины еврейские корни никого не интересовали. Школа была многонациональной, большинство учеников – финны, хотя попадались и выходцы из Петербурга (эмигрировавшие после революции) и стран Балтии. В моем классе учились две русские девочки из эмигрантской семьи, для которых с еще одним нашим одноклассником проводили отдельный урок по православию. А Герд, в свою очередь, посещал уроки религии с католиками. Помню, что в начальной школе у нас был учащийся-еврей. В 1920-1930-х евреев в немецкой школе по понятным причинам уже не было[18].

Школьный историк упоминал о драках в 1930-х годах между нашими учениками и учениками расположенной по соседству еврейской школы – разнимали их директора[19].

Школьное здание, построенное на Малминкату, 14 в 1933 году, поначалу называлось Гинденбург-Хаус, следы этого имени, если присмотреться, можно и сейчас разглядеть на фасаде. Вне всяких сомнений, немецкая школа тогда заметно выделялась своей немецкостью, хотя и не была полностью нацистской. Об этом заботился директор Филипп Крамер, который всегда придавал особое значение христианским ценностям[20].

Школа наша была воистину трехъязычной, поэтому для изучения родного (финского/шведского) и второго государственного языка классы были поделены на две группы. Остальное преподавание – от математики до рисования и музыки – велось на немецком. Примерно треть моего класса была шведскоязычной. Поскольку школа придавала особое значение финскому аттестату, финский язык в шведскоязычной группе преподавала Хенке Перльман – решительная дама, которая крепкой рукой изгоняла грамматические ошибки из учеников.

Хенке Перльман была еврейкой, в Зимнюю войну моя мать провела несколько месяцев в эвакуации вместе с ее старшей сестрой, Шевой Перльман. Мир тесен, а Хельсинки был еще теснее. Количество евреев в Финляндии по самым оптимистичным расчетам не превышало 2 тысяч. В 1930-м в Хельсинки жило 219 еврейских семей (1132 человека)[21].

Немецкие учителя, вернувшиеся с войны совсем молодыми, вспоминали о пережитом и рассказывали о Stunde Null[22] – переломном моменте, наступившем после полного поражения Германии. О Холокосте[23] в начале 1960-х заговорили. А политика преодоления прошлого началась в Германии, в Австрии же такой попытки и вовсе не произошло[24]. Основательное копание в себе началось только после длившегося пять лет – с 1958-го по 1963-й – Франкфуртского процесса[25]. Благодаря ему слово “Освенцим” стало символом уничтожения еврейского народа. Ранее же название этого концентрационного лагеря едва ли было известно в Германии[26]. Студенческие волнения 1968-го в Германии и последующее возникновение террористических организаций были в каком-то смысле отцеубийством. Немецкая молодежь взбунтовалась против старшего поколения, отказавшегося расплачиваться за свое прошлое.

Слово “Холокост” стало символом гибели евреев после одноименного американского фильма, вышедшего в 1978 году. В 1979-м слово было признано в Германии словом года[27].

Профессор Йельского университета Тимоти Снайдер подчеркивает в своей основополагающей монографии “Кровавые земли”[28], что в умах европейцев Холокост связан преимущественно с Освенцимом и гибелью западноевропейских евреев. На самом же деле основная тяжесть пришлась на территории восточнее границы Молотова-Риббентропа, откуда немцы не утруждались вывозить евреев в концентрационные лагеря: их уничтожали прямо на месте или же изнуряли непосильным трудом.

История в моей немецкой школе преподавалась на высшем уровне. Только позднее я понял, что благодаря в особенности нашему преподавателю истории и немецкого Вольфгангу Ванкелю я на всю жизнь получил прививку от какой бы то ни было идеологии.

Запомнилось написанное им на доске “уравнение”. Ванкель перечислил сначала заслуги Гитлера – от автобанов до искоренения безработицы. Потом взял перечисленное в скобки и написал перед ними, отделив знаком минус, слово “война”, которое сводило на нет все плюсы. Родившийся в Нюрнберге Ванкель во время войны находился в Норвегии, однако брат его погиб на Восточном фронте.

У преподавателей финского и шведского была важная роль. В их задачу входило вложить в нас знания о финском обществе и особенно о современной истории. С этим они блестяще справились. Хорошо запомнилась преподаватель финского, магистр Ауне Сёдер-ман, в девичестве Туомела. Во время войны она была на фронте, а после войны училась вокалу в Цюрихе.

Преподаватель шведского, Фолке Вагнер, был чудесным человеком, впоследствии он перешел работать в промышленность. Его отец прибыл в Финляндию в 1918-м в составе дивизии генерала Рюдигера фон дер Гольца[29] и осел в стране. С Фолке Вагнером мы читали “Рассказы прапорщика Столя” Рунеберга[30] по-шведски! Самого Фолке печалило только одно обстоятельство: он не мог позволить себе ничего шикарнее “Шкоды”, а коллеги-немцы гордо разъезжали на “Фольксваген-жуках”.

Ученик хельсинкской немецкой школы изучал немецкий и должен был глубоко погружаться в немецкую культуру и историю. Но в 1950-1960-х мы не отождествляли себя с Германией. Напротив, дух времени подчеркивал нашу финскую идентичность. Сам я не был знаком с Германией и впервые побывал там только студентом.

Став взрослым, я обычно тоже не рассказывал о еврейском происхождении матери. Во время работы в Министерстве иностранных дел я столкнулся с упоминанием о нем лишь однажды. Тот случай запал в память.

Посол Яакко Халлама летом 1974-го ушел в отпуск, и нам с моим московским начальником, советником посольства Арто Мансалой, пришлось открыть его сейф. Зачем мы его открывали и что искали, я забыл. Как бы там ни было, одна из бумаг, лежавших наверху стопки, слетела на пол. Я поднял ее. Это оказалась характеристика на молодого дипломата Нюберга, которую Халлама направлял заместителю статс-секретаря Юрьё Ваананену.

Я успел прочесть начало, после чего Мансала подхватил листок и закрыл сейф. Позже, уже выйдя на пенсию, Мансала выдал мне из архива министерства копию этой характеристики. Халлама в ней называет меня “интересным явлением” и конкретизирует: “мать – еврейка, однако посещал немецкую школу”[31].

Вторая история, о которой я размышлял не один год, не касалась меня лично, я стал лишь свидетелем, будучи помощником заместителя статс-секретаря Министерства иностранных дел Кейо Корхонена в 1979–1982 годах. После того как посол Финляндии в ООН Макс Якобсон не занял пост генерального секретаря ООН в 1971-м, его подвергли критике крайние левые, известные журналисты и представитель Министерства иностранных дел, историк Юхани Суоми. Хотя еще не все советские архивы открыты для пользования, можно предположить, в чем было дело: Советский Союз не хотел видеть в этой должности активного и одаренного финского дипломата. Еврейское происхождение Якобсона сыграло лишь второстепенную роль. Однако антисемитизм, вспыхнувший в Советском Союзе с новой силой после Шестидневной войны 1967 года, придал критике Якобсона и такой оттенок. Это не прошло незамеченным в Финляндии.