Политическая наука. 2017. Спецвыпуск - Страница 21

В рамках одной научной статьи построение подобной теории и единой общезначимой карты смыслов, очевидно, невозможно. Поэтому цель данной работы состоит, прежде всего, в создании общей картины процессов и факторов, в сущности – в попытке по-новому взглянуть на проблему перехода на рельсы инновационного развития. Возможные ответы на эти проблемы в данной работе будут даны в «первом приближении», в виде общих тезисов, которые в дальнейшем должны быть уточнены и развернуты в более общее, целостное ви́дение технологической, социальной и политической динамики.

Теории модернизации и инновационного развития в своем развитии с начала и особенно с середины XX в. прошли серьезную внутреннюю эволюцию. От очень простых «формальных» описаний развитых стран (преимущественно европейских) и их противопоставления всему остальному (преимущественно колониальному и постколониальному) миру они постепенно пришли к пониманию необходимости учета всего комплекса факторов, влияющих на развитие государства и общества64. Современные подходы и теоретические направления, изучающие инновационное развитие, вынуждены учитывать самый широкий круг факторов – от внутренней социокультурной и институциональной динамики конкретного общества и психологических черт элит до геополитического окружения государства и глобальных трендов научно-технологического развития.

«Фронтиром» проблематики изучения инновационного развития и модернизации можно назвать работы Д. Норта, Д. Аджемоглу, Д. Робинсона и их соавторов. Анализируя в сравнительной перспективе опыт развития разных стран, прежде всего европейских стран и бывших европейских колоний, авторы пришли к заключению о том, что различия в развитии между развитыми («успешными», технологически, экономически и политически наиболее влиятельными) и развивающимися странами лежат в сфере неформальных институтов. Под неформальными институтами имеется в виду внутренняя организация самого общества и характер социальных, политических и экономических отношений.

Д. Норт, Д. Уоллес и Б. Вайнгаст, концептуализируя эти различия в работе «Насилие и социальные порядки», вводят категорию социальный порядок, под которым подразумевается, прежде всего, социально-институциональная среда общества. В самом общем виде существует два типа социальных порядков – открытые («порядок открытого доступа») и закрытые («порядок закрытого доступа», или «естественное государство»), различия между которыми сформированы исторически. В известной степени упрощая, авторы отмечают, что особенностями «открытого» порядка являются коллективный контроль над средствами насилия, самоограничение и совместное целеполагание элит (как предпосылка для расширения политических прав и свобод в обществе) и внеперсональный характер институтов (способность организаций «переживать» своих создателей – в бизнесе, политике, общественной сфере). Напротив, особенностями «закрытых» порядков являются распределенный контроль над средствами насилия между элитами, закрепление правовых и ресурсных исключений для элит, а также преимущественно персональный характер институтов (которые могут быть крайне успешными в период жизни своих создателей, но после их ухода чаще всего разрушаются или трансформируются).

Д. Аджемоглу и Д. Робинсон вводят категории «экстрактивных» и «инклюзивных» институтов, отмечая, что экстрактивные институты направлены преимущественно на снятие ренты и концентрацию ресурсов в руках элит или управляющих структур, а инклюзивные – на расширение социальных, политических и экономических свобод и горизонтальное перераспределение благ65. При этом обе группы авторов отмечают, что институты, будучи изначально результатом социального или политического выбора, в дальнейшем закрепляются ввиду неформальных правил, ценностей и поведенческих установок, становясь «культурой», которая поддерживает или, наоборот, сдерживает инновационное развитие.

Оставляя в стороне возможную критику построений этих авторов в части преувеличения роли западного пути развития, а также легкости их идеологической инструментализации, обратим внимание на безусловно важный интеллектуальный и концептуальный синтез. Поскольку различия между «социальными» порядками носят качественный характер, на практике получается, что формально совпадающие институты (рынок; собственность; суд; право; партии; парламент; банковское дело) в разных порядках будут играть разную роль. Как следствие, механическое внедрение и перенос институтов «открытого» порядка и «инклюзивных» институтов в общества, выстроенные по другой институциональной логике, вместо выхода на траекторию устойчивого развития будут приводить либо к искажению институтов, либо к социальной и политической дестабилизации самих обществ66. Фактически проблема перехода к институтам «открытого порядка» решается не за счет их механического копирования и переноса, а за счет развития и внедрения транзитных институтов, задача которых – обеспечить укоренение инноваций в обществе.

Говоря о критике концепций Д. Норта, Д. Аджемоглу, Д. Робинсона и др., следует отметить, что авторы по большому счету не дают четких ответов на вопрос о причине возникновения «открытых» и «закрытых» порядков и сводят различия между развитыми и развивающимися обществами, главным образом, к дизайну политико-правовых институтов (политическая конкуренция, защита прав собственности и т.д.) и обусловленную им специфику неформальных институтов. В результате предложенные модели удобны при объяснении колониального и постколониального развития отдельных стран67, но недостаточны или неубедительны, когда речь заходит о причинах институциональных различий в метрополиях или выборе успешной модели поведения для стран, осуществляющих догоняющее развитие68. В связи с этим представляется необходимым в «чисто» институциональные модели внести еще как минимум два фактора – геополитический (геоэкономический) и организационно-технологический.

О роли геополитических и геоэкономических факторов в развитии государств говорит «мир-системный» подход, связанный с именами Ф. Броделя, И. Валлерстайна, Г. Дерлугьяна и других авторов. «Мир-системный» подход вносит как минимум три важных момента.

Во‐первых, политическое и экономическое пространство организовано неоднородно. Динамика экономических потоков формирует глобальные «Центр», «полупериферию» и «периферию», для которых характерны совершенно разные роли в мировой экономике и международном разделении труда и в силу этого – качественные внутренние отличия. Примечательно, что те общества, которые Д. Норт описывает как «открытые» порядки, а Д. Асемоглу и Д. Робинсон как «инклюзивные», геоэкономически относятся к «Центру», тогда как «закрытые» порядки – к явной периферии. В категориях Ч. Тилли «Центр» осуществляет развитие с опорой на капитал и инвестиции, полупериферия и периферия – за счет изъятия ресурсов и силового принуждения. В таком случае наиболее драматичная ситуация складывается на полупериферии. С одной стороны, страны, относящиеся к полупериферии, слишком большие и сильные, чтобы стать «простыми колониями», не являются и центрами технологических инноваций и местом концентрации капитала. С другой стороны, сама структура больших государств полупериферии такова, что часть их территории тяготеет к «Центру», а часть к «периферии»69. В результате внутри страны возникают неравноправные отношения, добавляя к пространственной неоднородности еще и неоднородность экономическую, политическую и социальную, крайне высокие показатели социального расслоения и т.д.