Поле Куликово (СИ) - Страница 55

Мурзы на холме загуляли допоздна, Мамай не торопил их, велел лишь выставить повсюду усиленную стражу. За пиршественной скатертью он шепнул Темир-беку: "Останешься здесь до утра, ночью проверишь охрану", - и сунул в руку темника знак высшей власти в виде полной луны, окружённой звёздами. От заката до восхода этот знак отворял любые двери в Орде, и перед ним всё склонялось. Днём действовал другой. Подделать знаки было невозможно - оправленные в золото алмазы на этих знаках по величине и цвету были единственные.

Темир-бек едва успел выразить Мамаю благодарность, как приблизился доверенный мурза и сообщил об исполнении приказа: ни один из освобождённых русов не пережил заката. Душа Мамая, страдающая из-за непролитой крови трусов, наконец-то успокоилась. Смерть пяти сотен степного сброда и русских рабов прибавит в Орде страха и уважения к имени Мамая не меньше, чем казнь трёх шакалов, с ордынскими именами. Вон и мурзы насторожились, небось уже до них дошло. Темучин и тот уставился на блюдо... Но Темучин боялся обнаружить перед властелином своё злорадство. Он уже знал: шестеро русов на проданных им конях ускакали в степь. Четверых спохватившаяся стража настигла, но Темучину это лишь добавило злорадства: на захваченных конях стоит тавро Бейбулата. Темучин вздрагивал от удовольствия, представляя крысиную морду старого вора и хапуги, когда Мамай узнает о происшествии и сменит сегодняшнюю милость на гнев. Он тогда наверняка вспомнит о взятках и ярлыках, которыми торгует эта разнаряженная в шелка крыса, набивая добром собственные кибитки. Вряд ли имя чингизида спасёт Бейбулата. Во всяком случае, Мамай отберёт у него право распоряжаться ярлыками на поставки в войско, и Темучин овладеет этой золотой жилой. Золото - путь к могуществу, и надо, чтобы о случившемся Мамай узнал завтра же.

Гости разъезжались при свете костров. Мамай чувствовал усталость в теле, чего давно с ним не было. Возможно, её принесло душевное облегчение, наступившее с приездом московского посла? Дмитрий - в Москве.

Он зашёл в юрту царевны, поговорил с дочерью, похвалил за помощь, спросил, нет ли у неё каких желаний, даже пошутил, что из-за первой в Орде красавицы сегодня чуть не лишился двух лучших воинов - темника и десятника. Наиля спрятала лицо, а Мамай сказал:

-Темир-бек, я думаю, станет большим полководцем и моей правой рукой. Ты приглядись к нему, я скоро тебя спрошу о нём.

-Он - страшный.

-Не для тебя, - Мамай улыбнулся. - Воин и полководец должен быть страшным для недругов. Да я ведь ещё не собираюсь отдавать тебя никому, хотя тебе скоро - шестнадцать. После шестнадцати девушек берут в жёны неохотно, но, я думаю, тебя возьмут.

-Отец!..

-Ничего, привыкай чувствовать себя невестой. А дочке Батар-бека скажи: сын Галея не является наследником своего отца, - ей сразу расхочется стать его женой.

Наиля засмеялась, вспомнив оконфуженную княжну на празднике, но тут же что-то погасло в её глазах.

-Значит, он даже - не мурза?

-Он - десятник нукеров. Скоро станет сотником. Но больше, чем сотником, он не станет никогда.

-Почему, отец?

"Что - с ней? - Мамай удивился тону дочери. - Неужели Темир-бек - проницательнее меня? Наиля - в опасном возрасте... Этого дерзкого надо удалить из сменной гвардии". Чуть нахмурясь, сказал:

-Потому что Хасан - слишком хороший воин. Его талант ушёл в меч, лук и коня. И ещё потому, что у него нет даже малого улуса.

-Я думала...

-Тебе не надо думать, - улыбнулся Мамай. - Я найду тебе достойного мужа. Но раньше подарю новую московскую няньку. Русские няньки знают много преданий. Народ, у которого нет будущего, тешит себя сказками о сильных богатырях и прекрасных царевнах.

-У нас тоже - много таких сказок, отец. А у русских самые интересные сказки - про дурака Ивана. Я их люблю.

Мамай расхохотался:

-Если так, русам нечего опасаться за своё будущее - дураки никогда не переведутся.

Мамай вернулся в свою юрту через затихший лагерь. Отослав нукеров и рабов, разделся при свете каганца, подошёл к стенке шатра, приоткрыл спадающую складку. Под ней открылся длинный плоский ящик, обшитый ковровой тканью. Мамай откинул крышку и позвал:

-Ула, Ула... Иди, Ула...

Козий пух, наполнявший ящик, шевельнулся, из-под него показалась плоская копьевидная голова, покрытая паутиной рисунка. В свете каганца загорелись два немигающих глаза. Минуту голова была неподвижна, потом начала ползти вверх, на ковёр потекло тонкое зеленоватое тело, казалось, ему не будет конца. Мамай задул каганец, улёгся на постель и вытянул усталые ноги. Он слышал едва уловимый шелест - змея обходила дозором жилище. Потом, уже сквозь дрёму, почувствовал, как что-то скользнуло по ногам, потекло по одеялу к груди. Улыбаясь в полудрёме, он протянул руку, встретил сухое, гибкое и прохладное, стал гладить, и то, что он гладил, скоро начало отзываться на ласку, выгибалось, стелилось, вилось по рукам, и в темноте нельзя было уже понять, где - руки Мамая, а где - тело змеи. Мамай засыпал и видел лёгкие сны...

Можно обмануть или подкупить человека, прикормить или отравить собаку, но сторожевую змею нельзя ни обмануть, ни приручить, ни накормить отравой. Ула, возможно, была последней в мире сторожевой змеёй, каких в древние времена готовили маги-заклинатели для восточных владык. На это уходили годы труда настоящих волшебников. И если хорошо дрессированный охотничий кречет стоил табуна отборных коней, сторожевая змея стоила десятка кречетов. Больше года индус-заклинатель жил в юрте Мамая, следуя за ним во всех походах, пока не передал Мамаю тайны господства над четырёхметровым страшилищем и пока Ула не привыкла к Мамаю.

Появление незнакомого существа в "кругу защиты", который змея определяла для себя, вызывало в ней ярость. В этом, вероятно, и была тайна дрессировки. "Круг защиты", который Мамай про себя называл кругом смерти, был всегда одинаков, и для Улы он равнялся шести человеческим шагам. Мамай вначале не поверил индусу, потому что знал, как неохотно змеи кусают тех, кто не служит им добычей. Тогда проверили на двух рабах, вызванных в большой шатёр, и даже Мамая, повидавшего тысячи смертей, потрясла гибель несчастных - броски змеи были неуловимы, и удары она наносила в лицо.

Мамай оттягивал окончательный расчёт с заклинателем, пока не убедился, что Ула повинуется ему. Он выдал золото, проводил индуса и велел нукерам через час принести его голову. Нукеры исполнили его повеление. Золото, правда, исчезло, нукеры клялись, что при убитом ничего не было. Мамай, хоть и не поверил, наградил убийц, заткнул им рты, опасаясь мести тайного союза магов-заклинателей. Ключ к сторожевой змее теперь находился только у Мамая.

Ула была существом, для которого, кроме Мамая, не существовало ничего. Если Мамай уезжал, змея месяцами спала в ящике, холодная, окостеневшая, мёртвая в середине лета, когда у змей наступает самая активная пора жизни. Но вот он появлялся после долгого отсутствия - летом ли, зимой, - и не далее чем через час из ящика доносился шорох. Мамай в таких случаях удалял всех, открывал ящик, и тощая холодная лента устремлялась к нему на грудь, обвивалась вокруг тела, замирала, положив на плечо плоскую голову, и тогда ему казалось, что Ула счастливо жмурится. Несколько минут она согревалась, потом тянулась к его рукам. Он давал ей свежего тёплого молока, она подолгу пила, трепеща в чашке чёрным раздвоенным языком, потом он открывал заранее приготовленный рабами ящик с живыми змеями. Другой пищи Ула не признавала. И проглатывала она свою добычу лишь в присутствии хозяина.

Иногда Мамаю казалось, что Ула не отдельное существо, что перед ним отпавшая часть его тела или души, принявшая облик Улы, чтобы охранять сны хозяина. Умрёт он - Ула тоже умрёт, вернее, уснёт и никогда не проснётся. Думая об этом, он доходил до жуткого вопроса: нет ли тут обратного закона? И успокаивал себя тем, что этот вопрос нелеп - ведь Ула появилась у него лишь несколько лет назад.