Поле Куликово (СИ) - Страница 54
-Дозволь, повелитель?
-Достойно ли темнику состязаться с простым нукером?
-Быть хорошим воином достойно и для великого полководца. Разве ты не доказал это на смотре моего тумена?
Мамай развёл руками и, щурясь, спросил:
-А ты не боишься оказаться побеждённым?
-Я боюсь только твоей немилости, повелитель.
-Да поможет тебе Аллах, - Мамай наклонил голову, и Темир-бек обернулся к ближнему нукеру:
-Моего коня, копьё и щит!..
Они встали на поле один против другого: воин, блистающий светлой сталью и огненным шёлком, и чёрный - от соколиного пера на открытом шлеме до копыт вороного коня. И в многотысячной толпе зрителей лишь один человек желал победы чёрному всаднику - Мамай. Темир-бек знал это, признательность к повелителю удваивала его силы. А рядом с признательностью к владыке в душе темника текла злоба против всех, кто ждал сейчас, как будет опозорен и осмеян выскочка, капризом властелина превращённый из "ворона" в "сокола", из мелкого наяна в крупного военачальника Орды... Эта злоба удесятеряла силу темника. Но всего сильнее сжигало его чувство любви и обожания к дочери Мамая. Зачем Мамай сказал ему о возможности бесценной награды, о которой мечтают ханы и короли, зачем посулой открыл глаза на свою дочь! Пусть бы она оставалась для Темира только великой царевной, прекрасной и недосягаемой - ему на всю жизнь хватило бы простого обожания. Теперь же ярость охватывала Темир-бека при одной мысли о возможных соперниках, ему казалось недопустимым, чтобы кто-то другой смотрел на неё с любовью и вожделением, как смотрит тот нукер в пурпурном плаще и, наверное, лелеет мысли о ней - Темир-бек знал, какие мысли о женщинах бывают у воинов, этих скотов, привыкших силой брать живую добычу.
Сейчас Наиля смотрела на Темир-бека, и снова у Темир-бека вырастали чёрные крылья, готовые поднять его над землёй с конём. Но Темир-беку нужны были не крылья, ему нужны тяжёлая рука и злоба раздразнённой змеи. Он оставил в себе только ненависть к своим врагам и недоброжелателям, он сосредоточил её на алом халате, на круглом щите и блестящей маске противника. Его ненависть передалась чёрному жеребцу, когда он иноходью понёс хозяина навстречу сопернику. Казалось, в щит грохнуло камнем из катапульты, от такого удара должны были бы расплющиться и плечо, и грудь, но Темир-бек напряжением согнутой руки, колена и всего тела удержал щит в том положении, которое направляет силу удара вскользь по железу, в пустоту. Своё же копьё он вскинул в момент столкновения, оно лишь задело край чужого щита, тупой удар едва не вынес из плеча правую руку, однако Темир-бек удержал копьё и, пролетев мимо, заворотил жеребца для нового столкновения. Рыжий конь продолжал нести своего всадника прямо, замедляя рысь. Темир-бек остановился, выжидая, пробуя силу одеревеневшей руки. Сила быстро возвращалась. Но "алый халат", казалось, не думал поворачивать. Он сидел прямо, чуть откинувшись, уронив руку со щитом и опустив копьё. Его конь пошёл шагом, потом остановился. К нему бросились нукеры, и Темир-бек уколол жеребца шпорами... Первый поединщик ордынского войска сполз с седла на руки товарищей, его положили на землю лицом к небу. Удар копейного диска пришёлся в забрало, и сталь прогнулась. Из-под шлема и сквозь прорезь забрала вытекала кровь.
-Убит, - произнёс старый сотник, подняв на Темир-бека испуганные глаза.
-Да примет Аллах его душу в райские сады, - сказал темник. - Он был великим воином.
Темир-бек направил коня вдоль строя поединщиков для объезда, и тогда их ряды расступились. Навстречу выехал стройный воин в пурпурном плаще на гнедом скакуне. Теперь он был в такой же блестящей броне, как его убитый товарищ, с таким же блестящим круглым щитом, только шлем открытый, без забрала, как у Темир-бека. Он остановил коня и посмотрел на чёрного всадника своими серыми с синевой глазами. Поле разразилось гулом:
-Хасан!.. Слава храброму Хасану!.. Дай ему, Хасан!
Крики толпы ударили по темнику. Вот когда в нём поднялась та чёрная сила, которая рушит стены и движет горы. Он продал бы душу дьяволу только за то, чтобы никто сейчас не помешал ему скрестить копьё с копьём болдыря. Вздыбив жеребца, развернул его и уколол до крови, вскачь понёсся к исходной линии для поединка. Но рёв толпы заглушили трубы с холма, люди оборотились на их зов и лишь теперь заметили значки на пиках сигнальщиков, запрещающие поединок. Вздох сожаления пронёсся над полем.
-Темник Темир-бек! - передали бирючи. - Тебя зовёт повелитель...
-Ты оставишь меня без лучших воинов, - с улыбкой сказал Мамай, когда Темир-бек приблизился к нему. - Бейбулат, подай мне меч!
Темник принял из рук Мамая дорогое оружие, приложил клинок к лицу. Когда поднимался с колен, глянул на дочь повелителя. В её глазах метался страх. Вызванный Хасан тоже приблизился к Мамаю.
-Волчонок! Тебе всё ещё - мало славы?
-Повелитель! Мне всегда будет мало славы.
-Ответ, достойный воина, - однако Мамай нахмурился. - Сядь подле Темир-бека. Я хочу, чтобы потом, когда ты станешь большим начальником, вы были друзьями. Теперь же окажи темнику честь и уважение, как его младший нукер на этом празднике. И запомни: вызывать на поединок может лишь равный равного. Что позволено темнику, то не позволено десятнику, если даже он носит красную одежду.
Воин поклонился и отошёл к Темир-беку, который не удостоил его даже взгляда.
"Опасный человек, однако, - подумал Мамай о десятнике. - Но пока опасный не для меня. "Мне всегда будет мало славы" - надо же!.."
Русский посол всматривался в Темир-бека и Хасана. "С какой силой придётся иметь дело Дмитрию Ивановичу! - думал он. - Хватит ли у нас богатырей на всех этих "железных" и "храбрых"?.." Тетюшков сидел рядом с высоким рыжебородым ханом Темучином, изредка перебрасываясь с ним двумя-тремя словами, когда ближние мурзы увлекались борьбой на поле и забывали подслушивать соседей. И никто не заметил, как увесистый кошель с золотом из-под полы русского охабня перекочевал под татарский халат. Хан Темучин заёрзал, подхватил полы халата и засеменил мимо цепи нукеров - куда бегали многие, к табуну лошадей за холмом. Когда требуется "коня посмотреть", нуждающегося и Аллах не удержит. Для такого дела лишь женщины ходят в особый балаган. Воротясь, Темучин уселся на прежнее место, незаметно кивнул русскому послу.
За кошель золота он согласился послать человека с десятком лошадей для освобождённых Мамаем русских - якобы от посла. Большего Тетюшков сделать не смог...
За полдень праздник окончился проездом победителей перед холмом. Воины в лентах перевязей и сияющих бляшках кличем приветствовали повелителя, пели военные песни. Мамай, отошедший после случая с русскими рабами, из которого он вывернулся, как ему казалось, лучшим образом, закатил пир на холме. Русский посол на пиру не стеснялся, ел и пил за троих, однако, наклонясь к Батар-беку, одному из главных темников Мамая, спросил: "Как зовут этого чёрного?" Тот ответил: "Темир-бек"... Посол прошептал: "Челубей... Запомню это имя..."
Доверчивость и простодушие русского посла Мамаю понравились, на прощание он объявил:
-Скажи Дмитрию: жду его у Воронежа две недели. Здесь - хорошие пастбища, наши кони на них отдохнули и отъелись. Об этом тоже скажи.
Через час после пира, когда солнце начало склоняться на закат, в шатёр русского посла вошли четверо мурз, сопровождаемые охраной. Они принесли грамоту к московскому князю и повеление - выехать немедленно. Им приказано сопровождать посла до Москвы. Но ещё за полчаса до того у посольского шатра менялись часовые, и чья-то рука, откинув полог, бросила на ковёр перед Тетюшковым свёрнутую бумагу. Посол поднял её и развернул. На бумаге перечислялись ордынские тумены, количество воинов в них, указывалось число постоянных тысяч из отборных всадников. Рисунок воссоздавал картину расположения войск Орды по Дону и Воронежу на нынешний день. Ещё сообщалось, что темник Есутай ушёл от Мамая с отрядом и что Есутай был против похода на Москву, поэтому можно попытаться взбунтовать его в тылу Мамая. Внизу стояла подпись: "Князь". Вначале Тетюшков изумился, потом задумался. Кто такой - "Князь", Тетюшков не ведал, Дмитрий о нём не заикался. Может, потому промолчал Дмитрий, что на возвращение Тетюшкова было мало надежды? Посол спрятал бумагу на груди...