Поле Куликово (СИ) - Страница 33
Церковь - за Дмитрием, она ждёт его слова. После Вожи церковь всё более открыто говорит верующим, что не ордынская, а иная власть дана Богом Русской земле, и та власть - в Москве.
Много сделано, и всё же... Можно приказать великокняжеской властью обратиться к народу со словом церкви - и мужики пойдут на битву. Но с каким сердцем встанет на поле брани тот смерд, у которого за долги тиун отобрал корову, и дети вымерли за лето на траве без молока? Тот горшечник, у которого проезжий боярин велел опрокинуть застрявший на дороге воз и уничтожил полугодовой труд несчастного, обрекая его с семьёй на голодную смерть? Тот плотник из посада, у которого сгорел дом и дюжина ребятишек ютится по соседям, а десятник не только не оказал погорельцу помощи, но и не отпускает с работы хоть землянку вырыть?.. Эти дела дошли до Дмитрия и справедливость он восстановил крутой рукой. Но сколько их не доходит до него и ближних бояр? И не всё ли равно тем мужикам, кто с них будет драть шкуру?
Крепким мужиком крепко государство. Из крепких мужиков выходят надёжные воины. И Дмитрий не уставал вбивать боярам в голову мысль о крепком мужике. Дмитрий знал историю. С отрочества покойный митрополит Алексий учил его: кто хочет править государством мудро, должен знать прошлое, как свою родословную. И всегда в истории повторялось одно: государства гибли, как только в них исчезал крепкий крестьянин и на смену ему приходил нещадно угнетаемый раб, бессловесный скот в человеческом обличье. Развращённый городской плебей оказывался плохим защитником государства. Так было у греков и в Риме. Так происходит в Византии...
Лютуют бояре, доводят мужика до скотского положения, а скоту - всё равно, кто его погоняет. Ох, не одного бы Фомку Хабычеева надо держать на Руси, десятка три бы - на каждое княжество хоть по одному! Но и бояр понять надо - дорого даётся им содержание воинских дружин. Чёртов круг получается, и разорвать его можно, только избавясь от ига. На ту дань, что пожирает ненасытное степное чудовище, какое войско содержать можно! Да и не будет такой нужды в войске. А разоры ордынские?!
Чувствует ли народ, что настал час, требующий от него отчаянного и решительного усилия?
После беседы с Тупиком князь пытался вызвать в памяти лица мужиков и городских ремесленников, кого знал, старых воинов, которых отправлял доживать в деревни и сёла, давая им привилегии и возлагая одну лишь повинность - будить в мужиках воинский дух предков рассказами о боевых победах Москвы да в меру учить ратному делу. Вспоминал знакомых песенников и сказителей, разносящих по Руси бывальщины, бродячих попов, монахов, Божьих странников, рассказывающих людям о чудесах и знамениях, благоприятных для Москвы и её князя. Хотелось бы увидеть всех сразу, услышать их ответ на самый трудный вопрос. Но сегодня эти лица не давались его памяти. Может, устал? Или тревогу рождает подступившая страда? Для мужика вопрос о хлебе насущном - вопрос жизни и смерти. Нелегко отрывать его от крюка и молотила в начале жатвы. Уйдёт с обидой и тревогой - какой из него витязь!
В окнах гридницы серело. Дмитрий вскочил из-за стола, схватил в прихожем покое воинский плащ, бросил отрокам:
-Коня! Охотничьего, гнедого. И простое седло...
Воины, гремя оружием, бросились толпой в конюшню, но Дмитрий задержал их:
-Поеду один, ветром умоюсь.
-Князь Бренок не велел, государь, тебя одного...
-Я велю! - оборвал Дмитрий десятского.
-Голову же снимет Михайла Ондреич с нас!
-А я на место поставлю...
Конь, поджарый и длинноногий, с места взял карьером, отроки кинулись в терем князя Бренка. Дмитрий, переводя коня на рысь, засмеялся: попробуй теперь догони его - такого чёрта, что - под ним, пожалуй, во всём великом княжестве не сыщешь... Было уже светло, часовые издалека узнавали князя, распахивались ворота, опустился мост через ров, воины с изумлением смотрели вслед государю, спохватываясь, бежали докладывать начальникам.
Улицы в посаде были ещё пустынны, лишь собаки запоздало взлаивали на топот коня из-за плетней и дощатых заборов. Прогремел под копытами деревянный мост через Неглинку, ветер ударил в лицо. Справа вставал бор, слева катила воды Москва, отражая малиновые облака в своём зеркале...
Солнце поднялось над лесистой горой по другую сторону реки, когда в излучине открылись хлебные поля. Несмотря на ранний час, здесь кипела работа. Женщины жали серпами рожь, мужики нагружали телеги снопами, отвозили к риге, двое разбирали вчерашний суслон, вынимали изнутри сухие снопы, опробовали молотила. Дмитрий подъехал к ним одновременно с нагруженной снопами бричкой.
-С добрым хлебом, мужички!
Оратаи поклонились, сняв шапки.
-А тебе доброго пути, боярин.
-Што ж ты босой-то? - спросил Дмитрий длинного парня в посконной рубахе без пояса. - Роса же нынче - холодная.
-В августе вода холодит, а серпы греют, - ответил за парня приземистый пожилой мужик с широченной бородищей. - Антошка у нас в крещенские морозы босой ходит - готовится для ратной службы. Што ему роса! Да и при нонешнем хлебе хоть иней пади - замечать некогда: с утра рубахи от пота преют.
-Ничего, с полного сусека шёлковую купишь.
-Купишь ли? - вздохнул худой возница. - Боярину оклад отдай, церкви - отдай, купцу должон, кузнецу должон, мельнику - тож. Да хану сколь отвалить надоть! Так-то раздашь, на посев отсыпешь, только што на прокорм останется, да и то впроголодь. Каки там шелка!..
-И у тебя тож? - спросил Дмитрий широкобородого.
-У всех одно, боярин. Вся радость - пока жнёшь да молотишь.
Дмитрий сошёл с коня, приблизился к телеге, взял горсть ржаных колосьев, влажных ещё.
-А ну, дай цеп, - попросил мужика. Разложил сноп на току, опробовал молотило, ловко, споро прошёлся по настилу из колосьев, отгрёб солому, взял пригоршню ржи с мякиной, отвеял в ладонях, полюбовался зёрнами, кинул щепоть в рот, разжевал.
-Сладкая...
Мужики следили за осанистым человеком с властными ухватками, который так ловко делал крестьянскую работу своими белыми руками. Лишь парень тянулся к коню, глупея от восторга.
-Экой красавец! За такого небось всю деревню нашу купить можно.
-Можно, - Дмитрий улыбнулся наивности парня: за такого коня можно купить боярскую вотчину. Однако дикий и странный век - человека ценят дешевле животного, хотя всякое богатство создаётся его руками, и без человека ничто не имеет цены. А людей так мало! "Может, оттого не ценим холопов, что достаются они нам вроде как воздух и вода, да и сами считают себя всей жизнью обязанными господам, потому что те родились господами, а они - рабами. Но ведь скорее всё - наоборот. И если кто-то однажды объяснит им это?.." Дмитрию стало не по себе. Давая служилым людям поместья в кормление, он повторял: берегите мужика, если хотите получать от него сполна. Раз и два обдерёте, на третий драть будет нечего - смерды разбегутся, а с нищего холопа разве что лапти снимешь. Про себя он считал: человеком должен владеть только человек, но не скот, не зверь в человеческом обличье - тогда мужики, может, ещё долго не додумаются, что и человек не смеет владеть другим человеком, как вещью или животным. Да и кто обязал человека подчиняться другому человеку?.. Только сила и нужда. Нужда и сила превращают людей в рабов и господ, но силы-то своей эти мужики и не понимают. Однако ж в Киевской Руси, бывало, мужицкий топор пробовал боярские выи... Что-то неподходящие мысли завозились в голове князя. Разве не нужда - смертная и неизбывная! - заставляет московских государей укреплять на местах власть служилых бояр, навязывать свою волю не только удельникам, но и великим русским князьям? Разве не понимает князь Дмитрий, что не вспять двигалась Русь, когда ослабела власть киевских государей, и на месте единого великого княжества образовалось множество самостоятельных уделов? Для всей-то Руси то было благом - быстро вырастали новые города в глуши лесов, обживались новые земли, развивались на них ремёсла и торговля, равноправнее становились отношения племён славян. Бурная жизнь растекалась вширь по русским просторам, и хоть усобицы князей и были немалым злом, новый человек появлялся, раскрываясь во всей своей силе и мощи, - господин жизни в своём краю с обострённым чувством чести и достоинства. И этот новый боярин, удельный князь не щадил ни себя, ни подданных, стремясь обустроить и укрепить свои владения. Может, Высшему Разуму ценой распада единого государства нужно было разбудить новые силы, дремавшие в его народе, и как знать, не сами ли по себе они вновь слились бы, набрав мощь и проложив свои пути к одному руслу? Но в такой-то момент и нагрянула беда. Те новые силы и теперь прорастают по всем уделам и великим княжествам, а ордынское иго душит их, топчет поодиночке. Значит, нужна единая воля, сильная рука, которая собрала бы княжества, даже вопреки желанию иных государей и их подданных. Сейчас, когда враг угрожает существованию Москвы, к которой тянутся ростки сил народных, особенно необходимы такая воля и такая рука. Потерять Москву - потерять надежду, может, навсегда... Хотя бы на время войны с Ордой получить великому князю власть царя!.. Но коли и царей рождают нужда и сила, то нужда уже есть. Силу он будет искать в преданных боярах да в этих вот мужиках, с которых запрещает драть последнюю шкуру. Знают ли они о том?..