Пока цветет сирень - Страница 3

Погоревала час и стала продумывать план, как удрать завтра от мамы и сестёр. Как я могу пропустить занятие? Да и огород терпеть не могу.

Ночью, к нам с Машей в комнату пришла Катя. Родители всегда думали о нас, поэтому, с недавних пор, у Кати была отдельная комната. Катя тихо постучалась. Маша спала, отвернувшись к стене, а я не могла и глаз сомкнуть. Сестра зашла и села на край моей кровати.

– Ну что, Ань, как быть-то завтра? – спросила она печально.

Меня это только разозлило:

– Как быть?! Я всё равно пойду! – молниеносно вспыхнула я, будто ожидая, что Катя пришла отговаривать от затеи.

– Ну, ладно. Ты иди, а я что-нибудь придумаю – подмигнула она.

Так, у меня появилась поддержка. Да тут и Маша повернулась в нашу сторону и добавила:

– А я не сплю, и всё слышу. Правда, Ань, иди. А мы с Катей маму отвлечем и придумаем что-нибудь. Тебе надо петь, уж всё село подтвердит!

Я была счастлива, что моя семья для меня опора. И не нашла, что ответить, кроме как:

– 

Ну, раз у меня такие сёстры, то и умереть не жаль!

Не помню, откуда цитату взяла, но очень она мне нравилась.

Маша только рукой махнула, да ответила:

– Вечно ты, Анька, чепуху городишь! Послушать нечего! – и все мы засмеялись, да так, будто забыли, что ночь на дворе. Только сердитый кашель отца нас усмирил.

Проснулась в 6 утра кое-как, часа три я всё же проспала. Надела Машины туфли без каблука, тихо пробралась в сени. Туда мне Катя вынесла отглаженное платье и ленты в косы. Я решила идти в школу уже при параде. Всё-таки, первое занятие по вокалу, да и вообще, мне хотелось производить впечатление начинающей артистки. Так и отправилась, решив пойти долгим путём, через большой сквер. Времени до начала первого урока ещё было много, поэтому, несмотря на запреты родителей, я свернула и решила, прямо с утра зайти в 11-й дом и поблагодарить того человека в шляпе, что привел меня на прослушивание. Я уже подходила и увидела нечто странное: калитка была распахнута, дверь в дом тоже была открыта. Стояла тишина и было непонятно, есть ли там вообще кто-то. Я осторожно прошла по аккуратно недавно выложенной плитке. Тишину постепенно наполняли трели соловья где-то в кустах и жужжание пчел, на повсюду проросшем люпине. В доме никого не было.

Я быстро вышла и побежала что есть силы оттуда. Мне было страшно и что-то внутри сжималось. Там, на маленькой террасе, были видны следы борьбы и около входной двери на полу было пятно запекшейся крови.

Я бежала, сломя голову, спотыкаясь о коряги, боялась, что за мной кто-нибудь погонится. Добежав до школы, я остановилась перехватить дыхание. Немного придя в себя, я пошла в класс. Учительница стояла около двери и как обычно, здоровалась с каждым из вошедших. Она окликнула меня:

– Аня! Ты почему не здороваешься? Что случилось?

– Простите, Галина Тимофеевна. Я… – и больше я не смогла ничего сказать. Весь учебный день прошёл как в дыму.

Приближался час моего первого занятия. Я шла через оставшийся кусочек леса с буреломом. Когда мне тревожно, я всегда там гуляла. И вот, уже виднелся угол дома культуры.

Зайдя внутрь, растерялась. Высокие потолки, колонны и две какие-то женщины говорили, что скоро приедет кто-то что-то проверять. Было заметно, что они нервничали. Завидев меня, спросили:

– А тебе что здесь нужно? Ты что-то ищешь?

– У меня занятие. У Ивана Александровича – невнятно произнесла я.

Женщины переглянулись, затем одна из них произнесла с какой-то траурной интонацией:

– Его сегодня не будет. Приди через неделю.

Но тут я увидела самого Ивана Александровича. Он зашёл через черный ход в здание и поспешил по лестнице на второй этаж. Я побежала за ним.

– Иван Александрович! – кричу я. – Вы меня помните? Я Соловейко Аня!

Он оглянулся, улыбнулся:

– Как не помнить, помню, конечно!

Я уже отчаялась, но набралась отваги спросить:

– Так мы будем петь, или нет?! – ведь он не знал, как трудно мне было отлучиться от домашних дел и запретов.

Он ответил мягко:

– Будем, Аня. Обязательно. – и посмотрел куда-то прямо, будто что-то задумывая.

Тут я захотела спросить, не знает ли он случайно, что произошло в том доме, но что-то меня остановило. Он добавил:

– Ну, пойдём, попробуем тебя распеть,– и указал дорогу к аудитории.

В кабинете стоял старинный рояль, накрытый махровым покрывалом. Было холодно и душно, и я сама решила открыть два огромных окна. Майский воздух влетел, принося с собой запах цветущих полевых цветов и хвои.

Я изо всех сил старалась показать «мощь» своего голоса. И наверно, со стороны это выглядело забавно. После первого упражнения, преподаватель сказал:

– Ты всё село решила оглушить? – и засмеялся.

А я и не думала шутить. Потому ответила строго:

– Хочу чтобы меня все услышали.

Затем добавила:

– И аплодировали стоя!

Иван Александрович похвалил мой залихватский дух и настрой. Но сказал, что надо много работать, что «кричать» в пении нельзя и ещё много чего интересного, сейчас уже не вспомнить. Но распел он меня тогда до «верхнего до». Это, вроде третья октава, да?

Домой летела на крыльях.

Около дома мама развешивала на верёвке бельё. Я пригнула спину и спряталась за широкой простыней, надеялась проскользнуть в дом незамеченной. Но только начала красться, как мама комендантским возгласом меня пресекла:

– А ну, стой! И куда идём?! – спросила она, держа в руках таз с мокрыми полотенцами.

Я впервые испугалась. Не наказания, а того, что мне пришлось соврать и ещё сестер к этому привлечь. Мама была сейчас голосом моей совести. Она никогда не ругалась сильно, больше причитала и иногда плакала, если уж совсем что серьёзное случится.

– Ты пошла на пение? Знаю! Уж и так, и эдак тебя Катя с Машей прикрывали, а мне поди докажи! Но я-то знаю твой норов. И ладно бы правду сказала, мы бы может с отцом и не стали перечить. Но ты врешь! А это ох как нехорошо!

Я молча стояла и слушала, опустив голову и рассматривая туфли. Тут и отец подоспел.

– Ну, шо, Ань? Кто тут врет у нас, а? Щас как ложкой по лбу дам! – и прошел в дом, дав мне щелбан по шее.

Мама немного отошла:

– Лаадно уж. Иди остальным помогай! Отметим твое первое занятие! Но смотри мне! Шоб больше не врала, не то отлуплю! – и подгоняя меня мокрым полотенцем, пошла за мной в дом. Как вчера помню.

За ужином тогда, отец и сказал:

– 

А в 11-м доме, арестовали того, городского. Ночью, говорят Студенкины слышали, как машина приехала за ним. Шо за черт? Тихий ведь человек, никому не мешал.

Я совсем притихла, боялась рассказывать об увиденном с утра. Решила только с Катей поделиться.

Ночью, когда все уже спали, я пробралась к сестре и рассказала о распахнутой калитке, открытой двери и маленькой террасе, где были разбросаны какие-то фотографии и письма, о следах крови на полу. Катя меня внимательно выслушала, затем ответила:

– Ты, Аня, помалкивай. И больше никому и никогда про это не рассказывай! Тем более своему преподавателю! Ты нигде не была и ничего не видела, поняла?! – она смотрела на меня серьёзно и очень строго. Я кивнула в ответ. Катя добавила:

– Ну, а теперь спать. Поздно уже. И ты спи давай, забудь о том, что видела!

Я пошла в нашу комнату. Маша спала, отвернувшись к стене, а может и не спала.

***

Мои занятия раз за разом давали положительный результат. Во всяком случае, Иван Александрович меня хвалил. Правда, с другими ребятами, поющими у него, я совсем мало общалась. Всё было некогда, а спектакли ещё не ставили. «Сначала надо научиться азам, только потом будем что-то ставить»,– каждый раз говорил наш преподаватель на все мои нетерпеливые вопросы о постановках.

Месяц за месяцем прошёл и год. На зиму родители запасались дровами, складывали в сенях. Дом наш был бревенчатый, хорошо сколоченный. Были в округе разные дома, а бревенчатых немного.