Под кодовым названием «Эдельвейс» - Страница 3
И тут – война! Ростовскую тюрьму эвакуировали в тыл. Поезд медленно катил по голой, словно бубен, желтой степи. И вдруг с ревом пронеслись немецкие самолеты. Вой бомб, оглушительные взрывы, крики и дикие вопли, безжалостная пулеметная дробь с голубого поднебесья. Слепящий взрыв встряхнул вагонзак, разворотил угол, как раз тот, где размещалась охрана, дыхнул пламенем. Заключенные, оставшиеся в живых, бросились во все стороны, оставляя на пути убитых и раненых.
– Стой, стой! – кричали уцелевшие конвойные.
Но кто остановится, когда пули так и свищут? В этой неразберихе, охваченный безумным ужасом, заключенный Дауров бежал куда глаза глядят. Сначала он и сам не понимал, где очутился, в какой местности. Проблуждал всю ночь по степи. Только под утро набрел на какое-то болото со спасительным камышом и утятами, которые только еще учились махать крылышками. В том болоте Дауров не брезговал даже лягушками…
И какова же благодарность за житейские муки? Уголовник Доманов пошел в гору: вовремя «подыграл» в спланированном Оберлендером спектакле при встрече Шкуро. Ныне он с высокими полномочиями абверовского сотрудника из «казачьего стана» гоняет на машине от Ростова до Запорожья, вербуя «добровольцев». А он, Дауров, до сих пор плесневеет в безвестности, «управляя» в жалком городишке, из которого больше половины жителей ушло вместе с красными…
Не иначе как для сбережения душевного равновесия господин бургомистр без всякой связи с предыдущим разговором угрюмо высказал секретарше свою мечту и свою надежду:
– Немцы обещали мне высокий пост во Владикавказе[1]. Там я вас озолочу…
– И долго ожидать этой волнующей сцены? – холодно спросила Кристина.
– Заверяю – не очень.
– Никогда не верила доморощенным вещунам…
– А я не гадаю – я знаю. Только подумать: потери у красных огромны, танков нет, боеприпасов – тоже. Германцу нужна нефть Грозного и Баку. Значит, они будут бить в одну точку – на Владикавказ, чтобы добраться до нефти.
– О, да вы настоящий стратег, господин бургомистр!
– А вы не смейтесь… У русских есть мудрое изречение: смеется тот, кто смеется последним. А я добавлю: веселее всех смеется победитель. И горестнее всех плачет побежденный… А что мы видим из вашего окна с чудесным пейзажем?
По дороге двигались немецкие войска: тринадцатая танковая дивизия генерал-майора Герра и третья танковая дивизия генерал-майора Брайта. Пехота генералов фон Рюкнагеля и фон Клеппа…
– С чудесным пейзажем?.. Вы говорите о виселицах?
– Вы правы, фрейлейн, виселицы надо бы соорудить где-нибудь подальше. Да я не о них! Я про немцев. Скоро мы будем в столице Осетии. И тогда… А, к черту столицу! Зачем ждать?..
Это совершилось впервые и потому неожиданно, хотя Кристина побаивалась, что когда-нибудь бургомистр решится. Она противилась изо всех сил, когда побагровевший Лихан схватил ее за руки и потянулся слюнявым ртом к ее губам… Но тут двери распахнулись.
– Кто осмел… – заорал было Лихан и осекся.
В двери, гулко грохоча подкованными сапогами, входили немецкие автоматчики, а с ними сам герр комендант, худой и длинный, словно жердь, гауптман Функель. Он оглядел помещение быстрым, цепким взглядом и подобострастно дал дорогу другому – плотно сбитому, краснощекому штурмбаннфюреру СС.
Эсэсовец пренебрежительно оттопырил губы, глядя на взбудораженного бургомистра, который торопливо застегивал воротник рубашки, а ногой заталкивал под стол кубанку, свалившуюся с головы во время атаки на Кристину. Лысоватый череп блестел от пота. Эсэсовец искоса взглянул и на Кристину, лицо которой было красным, и что-то тихо сказал коменданту.
Гауптман Функель плохо владел русским языком и посему помогал себе твердым, как гвоздь, указательным пальцем, при каждом слове тыча им в грудь бургомистра.
– Герр штурмбаннфюрер спрашивает: вы хотель баловаться с девочка, да?
– Ну что вы, господа? – ответил тот, побледнев.
– А что сказать девочка? – обратился комендант к Кристине.
Она пожала плечами и с неприкрытым сарказмом обронила:
– Он изволил читать лекцию на тему «Крафт дурх Фройде»[2].
Лихан Дауров ничего не понял и только вернопод-данно пожирал немцев глазами. Функель перевел ее ответ. Плотный эсэсовец оценил шутку – осклабился. Комендант хихикнул.
– О, девочка говориль отшень смешно. Гросдойче шютка! – Однако снова насупился, обращаясь к бургомистру: – Гут! Симпатичные и смешные девочка – отшень карашо. Но потшему занимайсь девочка во время слюжба? Варум?
– Недоразумение вышло, господин герр комендант, – лепетал Лихан. – Она не девочка, она моя секретарша. Служба!.. Вспомнил: ее прислал ко мне ваш заместитель – герр Мюллер…
– Мюллер присылайт? Зер гут! Будем проверяйт!.. А теперь слюшай: ми пришьоль работайт! Арбайтен – шнеллер, шнеллер…
– Прошу господ в мой кабинет! – Лихан наконец догадался склониться в низком поклоне.
В кабинете крепыш штурмбаннфюрер по-хозяйски уселся в единственное кожаное кресло и о чем-то быстро заговорил. Гауптман Функель хмурил брови, когда переводил, ибо лишился возможности преодолевать языковые трудности с помощью пальца:
– Господин штурмбаннфюрер герр Хейниш ест натшальник СД на наш регион. Он спрашивай: потшему нет порядок? Орднунг ист орднунг![3] Потшему бургомистрат без переводшик? Потшему я вас дольжен переводиль? Потшему никто не научиль себя шпрехен зи дойч?
– Айн момент! – подхватился Лихан и кинулся к дверям, распахнул их и позвал: – Фрейлейн Бергер!
– Фрейлейн? – удивленно поднял брови эсэсовец. – Варум?
– Она фольксдойче, – брякнул Лихан и одернул рубашку.
Кристина Бергер вошла спокойно, уже приведя себя в порядок. Штурмбаннфюрер с любопытством глянул на нее, на ее роскошные светлые волосы, старательно уложенные локонами, большие голубые глаза, сочно рдеющие – без краски – губы, на всю ее ладную и гибкую фигуру. Скромный темно-синий костюм в обтяжку с подчеркнуто ровными плечиками и белоснежная блузка еще больше оттеняли яркую красу.
– Вам к лицу был бы черный цвет, – заметил Хейниш.
– Благодарю, господин штурмбаннфюрер, если это комплимент, – непринужденно ответила Кристина по-немецки с едва заметным акцентом.
– Да, это комплимент. Но учтите, фрейлейн, мои комплименты имеют чисто практическое значение, – Хейниш явно на что-то намекал. На что? Неужели на черную эсэсовскую форму? Для скромной девушки это было бы высшим служебным достижением.
– А вы действительно неплохо владеете немецким?
– Это мой родной язык, господин штурмбаннфюрер. Кровь и земля родины уверенно и звучно взывают к немцам по всему миру.
– Прекрасно, фрейлейн! Однако – к делу. Спросите-ка эту грязную свинью…
И фрейлейн Бергер спросила, старательно копируя языковые обороты и металлические интонации штурмбаннфюрера:
– Ты, свинья! Этой ночью убиты офицер и двое солдат вермахта. Схвачены ли бандиты? Почему спит полиция?
Дауров только растерянно моргал, глядя на нее, сбитый с толку этим неожиданным превращением. А ведь была тихая да послушная…
– Молчишь, мерзавец? Может, и сам содействуешь бандитам?
– Гут! – оценил Функель. – Классический перевод!
– Ну чего ж ты онемел. Отвечай господам немецким офицерам! – наседала неумолимая Кристина.
– Зеп гут! – цвел Функель.
Лихан Дауров, запинаясь на каждом слове, пролепетал:
– Меры приняты… Бандиты схвачены… Потом сбежали…
– Сбежали?! Самому захотелось на виселицу, дерьмо?
– Позвольте, я позову моего заместителя, – бормотал вконец обалделый бургомистр. – Тот в курсе… Детально…
Он вылетел из кабинета и уже через минуту возвратился с человеком среднего роста, средних лет, с ничем не приметным лицом и блеклыми глазами.
– Боже мой! – воскликнул штурмбаннфюрер. – Это не магистрат, а какая-то удивительная кунсткамера унтерменшей!