По законам Дикого поля - Страница 34

Лето догорало. Лесостепь пожухла, но еще довольно нарядна. Побуревшие травы оттенялись зелеными куртинами кустарника, разбросанными по всему пространству так часто, что степного горизонта не видно. Да и сами травы в низинах поднимались так высоко, что закрывали не только коней, но и всадников. В двух шагах ничего не видно. Кузнечики и многочисленные букашки сыпались с травы на гривы коней; репьи цеплялись. А то опять травостой в колено и видно на версту… На деревьях листья поблекли, но еще не пожелтели как осенью.

До полудня звероловы встретили трех странников, трех бородатых мужиков. Один постарше и два помоложе. Из посохов они связали треногу, повесили на нее котел с похлебкой и развели костер.

Неспешно подъехав к ним, Вожа кивнул головой:

– Чьи будете, люди добрые?

– Богомольцы мы, – представился старший и показал на огонь. – Вот стали передохнуть.

Вожа улыбнулся:

– Это какие святые места обнаружились в наших пустынях? На восток бредете? Поди садчики, землю ищете?

– А и хорошей землице поклониться не грех, – сказал тот из странников, что помоложе. – Рыба ищет где глубже, а человек где лучше. Дерево и то к свету и теплу тянется. Для крестьянина земля – мать родная. Ищем плодородную.

– Зачем далеко ходить? – сказал Вожа. – Вон речушка. В Самару впадает. Спускайтесь по ней. Близко к Самаре не становитесь. Весной затопит.

– Хороша ли землица?

– Плодородная. Только одноконная и двуконная соха здешнюю новь поднять не осилит. За овражком найдете поля, заросшие бурьяном. Они от сожженной селитьбы. Пашите там.

Мужики оживленно закивали головами.

– Не боитесь, что и вас пожгут? – спросил Вожа.

– У нас говорят: будь, что будет, а будет, что Бог даст, – ответил старейший садчик.

– Только избы на погорелое место не ставьте, – напутствовал Вожа. – Плохая примета. Когда вернетесь на облюбованное место, пустите корову. Где она ляжет, там и ставьте избы, там место пригожее.

Уже отъехав от садчиков, зверолов услышал их вопрос в догонку.

– Человек хороший, как речушку звать?!

Вожа махнул рукой:

– Как назовете, так и будет.

Васек уважительно взглянул на Вожу, спросил:

– А реку Самара ты прозвал Самарой?

– Не. Один монах в Самаре сказывал, что лет четыреста тому назад здесь поселился монах-пустынник в длинной самаре[59], от которого и пошло название Самара. Старинное название. Река Черемшан тоже давно прозвана. Имя носит оттого, что по ее берегам растет много дикого лука – черемши.

– А Сок?

– Ты как генерал Наумов допытываешься. В Соку вода на вкус и на цвет особая. Как в Волгу впадает, то долго не смешивается, белесым потоком течет. Сок. И люди про то говорят. Да я по-другому думаю. Еще недавно звали реку Осок, Осока. И деревенька Осока была. По берегу много осоки растет.

– Ну а ты какую речку нашел и прозвал? – не унимался Васек.

– А то, – Вожа отмахнулся от мальчишки. – Да разве на все речки названий хватит? В верховьях Самары есть три притока Сорока. А внизу, возле города есть речушка Безымянная или Безимянка. Думал, как прозвать. Так ведь другой Безимянки поди и нету. Как лучше?

Отъехав недалеко, звероловы увидели еще одного странника, шедшего навстречу, на запад. Завидев их, странник бросился в кусты, но сообразив, что внимания к нему не проявляют, остановился.

Подъехав ближе, звероловы разглядели беглого каторжника. Лохматый, бородатый, в обветшалой одежонке. Ноздри вырваны. На лбу каленым железом выжжено клеймо в виде буквы «В», на одной щеке «О», а на другой «Р».

– Вор, – прочитал Вожа. – Тавренный конь[60].

Беглый осмелел:

– Не вор, не тать, только на ту же стать. Вольной волюшке служил. Податей не платил. За дерзовенные поступки в Сибирь отправлен. Подайте хлеба сирому человеку.

Получив овсяную лепешку, каторжник сказал:

– Родную деревню повидать хочу. Соскучился, спасу нет. Проберусь туда, а потом будь что будет.

Вожа покачал головой:

– Вольные на восток идут, а каторжные назад бредут.

Солнце еще висело высоко, когда звероловы подъехали к Липовке, к знакомой деревеньке крестьян-починков. Вместо четырех бревенчатых изб здесь стояло уже шесть и рубилась седьмая. Два мужика с топорами ладили крышу и время от времени с высоты поглядывали вокруг.

Один из них помахал Воже и продолжил работу, а другой спустился вниз.

Дед Любим и Андриян Воейков в окружении баб и ребятишек встречали звероловов. Других мужиков и подросшей ребятни не было видно.

Только у соседней избы кто-то из взрослых учил мальчишку стрелять из лука из избы через волоковое окно. Вожа с починками прошел в избу, а Васек задержал любопытный взгляд, оценивая меткость юного стрелка.

Если по северу Руси, в Поморье, избы рубили просторные, порой в два и даже в три этажа, то по всему Дикому полю избы ставили скромные, незаметные, в два небольших окна, зато на глухих стенах и в кладовке обязательно имелось по волоковому оконцу – небольшому проему, прорубленному в двух смежных бревнах сруба. Волоковое оконце закрывалось или, по местному выражению, заволакивалось внутренней задвижечкой-ставенкой, двигающейся в горизонтальных пазах.

Такие избы в два оконца с волоковыми оконцами на глухих стенах стояли даже на окраинах Самары, защищенной большим гарнизоном, как необходимость и дань старой традиции.

В случае нападения дверь закрывалась на засов, а волоковые окна открывались, и оттуда во врага летели стрелы и пули. Даже там, где у избы ставили сени для отдыха и трапезы, на стене могло быть волоковое окно.

Невидимый стрелок стрелял по бревну в рост человека, поставленному на попа. И попадал, оглашая избу и двор радостными возгласами. Для стрельбы из лука через маленькое окно нужно приспособиться.

– У вас прибыль? – Вожа кивнул на новые избы.

– Припущенники, – ответил дед Любим. – Сирые странники. Помогаем подняться.

– Ты сам говорил нам о законе Дикого поля, – сказал Андриян Воейков. – Не молись, не постись, а презри сироту.

– Как деды завещали, – кивнул Вожа. – Человек делами красен.

Вошли в избу. Вожа обратил внимание на то, что в задней комнате у печи появился домодельный поставец[61]. В середине комнаты девочка подросток качала младенца в люльке, подвешенной к потолочной балке, и забавляла его погремушкой из козьих копыт. В селении нарождались первые уроженцы Дикого поля.

Мужики прошли в горницу.

– Какие вести привез? – спросил дед Любим.

– Еду на Иргиз промышлять. Не долго промышлять буду, пока зверь линять не начал. Хочу поправиться. С Иргиза на ярмарку в Самару подамся. Уговор наш помню. Заеду за вами. Обоз снаряжайте. В лесочке тут видел сизоворонку. – На немой вопрос собеседников Вожа пояснил. – Красивая птица с галку величиной. Перья синие и голубые. Глаз не оторвать. Промыслите. С деньгами будете.

В избу заглянул еще один починок:

– Вожа, бабушка ворожейка позвала тебя. Говорить хочет. Уважь старую.

На переселение обычно ехали молодые и зрелые возрастом. Дорога дальняя, трудная и опасная. Старых родителей оставляли с другими детьми в России. Потому и запомнилось зверолову на волжской пристани среди молодых лиц лицо старухи с крупными чертами, глубокими морщинами и пигментными пятнами на лице. Ей было лет сто с гаком. На базарную суету она смотрела спокойно, а в пути с любопытством оглядывала густые леса и зеленые долы Дикого поля. Стариков в Дикое поле приезжало мало, и оттого их почитали особенно.

Вожа вошел в комнату к старейшей жительнице селенья и всей округи. Старуха полулежала на деревянной кровати. Глаза ее были полуприкрыты, бесцветны и точно затуманены дымкой. Взгляд отсутствующий.

– Садись, – старуха чуть пошевелила губами и, казалось, задремала. Вдруг ее глаза стали проясняться, стали необыкновенно молодыми и зоркими, так неожиданно изменились, что Вожа даже отстранился назад. Старуха снова пошевелила губами: – Скоро остепенишься. С большими людьми встретишься, в дальний путь пойдете. Золотого идола не бери, а то пропадешь. В конце лета или жаркой осени будешь блуждать от жизни к смерти. Лихой человек будет охотиться за тобой. Узнаешь его по следам от медвежьей лапы на левой руке от локтя до кисти. Хитрый лис, черная душа. Остерегайся его.