По тонкому льду - Страница 79

Костя мотался ночи напролет по городу, проверял посты и в то же время обделывал свои подпольные дела. Он работал под моим началом. Задания принимал охотно. Я не помню случая, чтобы он возразил: "Это не просто сделать" – или: "Это невозможно сделать". Но у него было всегда свое мнение, свой взгляд на вещи. Он прекрасно понимал, что к одной и той же цели можно идти разными путями, и шел своим, особым и часто неожиданным для нас путем.

Если ему навязывали чужое мнение, ссылаясь на опыт или знания старших, он отвечал: "Вы лучше понимаете, так сами и выполняйте!" Так Костя однажды сказал и мне.

У него было отличное чутье, хладнокровие, колоссальная выдержка.

Смелый, дерзко-отчаянный, он был жаден к опасностям, действовал рискованно.

Не кто иной, как Костя, в свое время посмел ночью явиться на квартиру Демьяна, «арестовать» его, провести чуть ли не через весь город, укрыть в своем погребе, а затем передать партизанам.

Именно он в первые дни оккупации среди бела дня на главной улице города ухитрился швырнуть гранату в проходившую штабную машину. Сам уцелел, а шестерых фашистов уложил наповал.

А ликвидация начальника полиции Пухова? Когда начальник полиции выехал на вокзал, на пожар, по пути в машину сел Костя. Ему надо было якобы добраться до типографии и проверить часовых. В машине он поставил мину на боевой взвод и опустил на заднее сиденье. Не доезжая казино, Костя вышел, а «майбах» помчался дальше. Через две-три сотни метров внутри машины грохнул взрыв – и все полетело к чертям. Но ни одна живая душа не могла сказать, что видела, как кто-то садился в машину и покидал ее. А мертвые не разговаривают.

Это лишь несколько эпизодов из боевой работы Кости. А сколько их на его счету?!

Своими делами Костя убедил меня, что подвиги совершаются не рассудком, а порывами сердца, чувствами. Да, такому парню, как Костя, сам черт не брат.

И архивам, конечно, не уцелеть.

– Ну что ж, действуйте. Благословляю, – заключил Демьян.

Я встал и спросил Костю:

– Восточная, восемьдесят два?

– Точно. Бывшая Калининская.

– Хотите лично посмотреть? – спросил Демьян.

– Имею такую привычку.

– Это неплохо.

Я покинул "Костин погреб" и направился на Восточную улицу.

Через десять минут передо мной уже возвышался двухэтажный дом. Все, как описал Костя. С улицы часовой – подобраться нельзя, он не подпустит и на сотню шагов. А надо сделать все тихо и, главное, выбраться живыми. Демьян правильно заметил, что умирать мы сразу научились, будто всю жизнь только этим и занимались. Но умереть никогда не поздно. Заглянул я и в соседний двор. Кто в нем обитает? На этот вопрос у Кости, видимо, ответ готов.

Я шел по улице, думал, прикидывал и вдруг увидел впереди мужчину и женщину. Немцев. Оба в шинелях, он с погонами, она без них. Это были начальник гестапо штурмбаннфюрер Земельбауэр и Гизела. Та самая Гизела, которую я видел на встрече Нового года.

Я уступил им дорогу и приветствовал наклоном головы. Гестаповец, конечно, узнал меня, а что касается ее – не скажу. Мне пришлось напомнить, что мы уже знакомы.

– Ах да, верно, – заметила она спокойно, и глаза ее не выдали, приятно или неприятно было мое напоминание.

Больше она не произнесла ни слова.

Земельбауэр тоже, видимо, не склонен был вступать в беседу. Задав пару стандартных вопросов, он пожелал мне счастливого пути.

"Кто же она, эта зеленоглазая фея? – думал я, удаляясь от них. – Каким ветром занесло ее в Энск? Где она обитает и что делает? Куда девался полковник Килиан? Почему она не с ним, а с гестаповцем?" И другая мысль пришла мне в голову:

"Если завтра или послезавтра тут запылает огонь, какие ассоциации вызовет он у Гизелы и Земельбауэра? Не вспомнят ли они господина переводчика из управы? Могут вспомнить. Значит, с операцией надо повременить. Немного повременить".

В сумерках я прошел мимо знакомого дома Карла Фридриховича. Из замаскированных окон сквозь тоненькие щелки просачивался свет. Явственно доносился стук молотков и визг пилы.

Да, дом цел. Стоит он полвека и бог весть сколько еще простоит и сколько перепадет на его долю хозяев. А доктора нет. Нет Карла Фридриховича – и не будет. И никто его не заменит.

Немного волнуясь, я вторично переступил порог гестапо.

Опять меня пригласил к себе штурмбаннфюрер СС Земельбауэр. Но теперь дочь бургомистра ничем не болела. Я это знал точно, и мне это не нравилось.

Не нравилось это и самой Валентине Серафимовне. Эта немыслимая дура всерьез, видимо, решила, что я хочу отбить у нее кусок хлеба и сам набиваюсь в переводчики гестапо. Не нравилось это и бургомистру господину Купейкину.

Сегодня он уже не дал мне свой горбатый «штейр». Я пришел пешком.

По обе стороны длинного коридора шли нумерованные двери, обитые войлоком и дерматином. За дверями шла своя особая, страшная, недоступная постороннему взгляду жизнь.

Когда я вошел в кабинет начальника гестапо, он стоял у окна и, поддерживая одной рукой локоть другой, курил.

На нем не было мундира. Узкоплечий, в тонком шерстяном свитере, с подтяжками поверх него, он походил на карлика. Сейчас было особенно заметно, насколько одно плечо штурмбаннфюрера ниже другого.

– Ну вот мы и опять встретились, – провозгласил он вместо приветствия и направился к вешалке, где красовался его мундир с регалиями и шевронами эсэсовца. Он всунул свое костлявое кривоплечее тело в жесткий и твердый, как футляр, мундир и стал похож на манекен.

– Чем могу служить, господин штурмбаннфюрер? – осведомился я.

– Спокойно. Не сразу. Садитесь. Курите! – Он водворился на свое место – за стол, заваленный газетами, бумагами, папками, посмотрел на меня, прищурив один глаз, и продолжал: – А знаете, что я вам скажу? Она припомнила вас.

– Кто "она"?

– Та молодая дама, с которой вы меня встретили.

– Ах эта, как ее… – Я хотел, чтобы гестаповец назвал ее фамилию.

– Вот-вот, именно она. Вы угадали, – проговорил он. – Красивая особа, ничего не скажешь. Высший класс. Все на своем месте. Все буквально. Даже язык, что редко бывает у дам. Признаюсь, ее прелести действуют на меня неотразимо. Но всему мешает маленькое "но".

Неужто между ним и Гизелой может что-то быть? Неужели этот косоплечий ублюдок всерьез рассчитывает, что такая женщина откроет ему свои объятия? А собственно, почему я интересуюсь этим? Какое мне дело?

Я неопределенно пожал плечами и внезапно спросил:

– Выходит, Гизела припомнила меня? Я так вас понял?

– Ну конечно. Вы же встречались на вечере у бургомистра.

– Да, правильно. А что понимать под вашим "но"?

Интимное вдохновение покинуло гестаповца. Он поднял малюсенький, коротенький, как мой мизинец, указательный палец и сказал:

– Никаких вопросов. Со мной любопытным делать нечего. Нихт зихер.

Небезопасно.

Гестаповец указал этим на дистанцию, разделяющую нас. Я ругнул себя в душе за любопытство. Язык надо постоянно держать на привязи.

Дверь открылась. Вошел голенастый гауптштурмфюрер и коротко доложил:

– В городе листовки.

Земельбауэр побагровел:

– Что? Опять непокорство? Опять смеют подавать голос?

– Так точно.

– Много?

– Тут сказано: десять тысяч.

– Постоянный тираж. С ума сойти. Перевод сделан?

– Никак нет, только что принесли. Но кажется, речь идет о Сталинградской крепости.

– Ну-ка, дайте сюда! – Он взял листок, который прошел через руки Челнока, его пропагандистов и Демьяна, протянул мне: – Ну-ка… о чем тут?

Я знал наизусть "о чем тут". Речь шла о разгроме трехсоттридцатитысячной немецкой армии под Сталинградом. Второго февраля она капитулировала во главе с фельдмаршалом Паулюсом Армия продолжает наступление. Бои идут под Воронежем, на Дону, на Северном Кавказе, под Ленинградом, в районе Демянска и в районе Ржева.