«Остановите лошадей!..»
Остановите лошадей! – Заря
Вечерняя печалилась, качались
Над головой цветы, и лекаря
К остывшему Потемкину домчались.
…Из глубины раздался голос, бас,
И с высоты ответил голос Бога.
Летевшая помедлила немного
И села на резной иконостас.
И вздрагивали, как двойные створки,
Два пудреные крылышка сквозь сон.
Безвременье. Империи задворки.
Безрадостная молодость. Херсон.
И в прошлое проваливались ноги.
Туда, туда, подальше от судьбы
Ведите нас, тенистые дороги
Под вязы, под дуплистые дубы…
Прошли века. Но точно так же, князь,
Я в поле умереть хочу, на дальней
Отеческой земле многострадальной,
Предчувствуя, тоскуя и винясь.
2002
«Мне снилось, что я соглашаюсь смириться…»
Мне снилось, что я соглашаюсь смириться
С безрадостной жизнью оставшейся этой. —
Скорей умереть, подавившись конфетой
Со странным названием «Озеро Рица»!
Проносится птица с отчаянным криком.
Струится над озером мгла голубая.
Здесь речь о тебе, о прощаньи великом.
Промчаться, два плавных крыла выгибая,
И разве что в чьей-то душе сохраниться
Как озеро, вечер и птица лесная.
А озеро Рица теперь заграница?
– Черт, старая карта. Не знаю, не знаю…
Как скоро, невидимой ниткой прошитый,
Спускается сумрак на тихие воды!
Кончается век, неудачно прожитый.
В нем было счастливого: виды природы.
Конец теперь бедам, трудам и заботам —
На черном, чужом берегу океана.
И снова я буду твоим Ланселотом.
Твоим Ланселотом, моя Вивиана.
2001
«Проезжаю я мост…»
Проезжаю я мост. Речка Речица,
Словно быстрое время, течет.
Все проходит, а это не лечится,
Все минует, а это не в счет.
Где-то здесь моя детская родина,
Завалящей любви леденец,
Мост калиновый, речка Смородина,
Змей Горыныч и меч-кладенец.
За леском меня ждет речка Талица,
Плеск и блеск замедляют свой бег…
Все оставит, а это останется,
Все отстанет, а это навек.
Мчись, конек мой, покуда распутица
И судьба не заступят нам путь.
Речка Тьма перед нами расступится,
Понесет, засосет… Ну и пусть.
2016
«Вот жизнь наигралась, сгорела дотла…»
Вот жизнь наигралась, сгорела дотла,
Осталась какая-то малость.
А я как Марина Иванна жила.
Посуду все мыть порывалась.
И сколько потом километров и миль
Безумные ноги носили,
Я все нарывалась, как Осип Эмильевич,
Хотя нас не просили.
Но я не умру под забором, как Блок,
Не дам им в обиду меня я,
А буду лежать и смотреть в потолок,
Быть может чего сочиняя.
И пусть их посуда пребудет грязна,
Зато у нас чисто в палате.
И я – величава, мудра и грузна,
Как Анна Андревна в халате!
2016
Надежда Кондакова
Слово о Галине Погожевой
В стихах Галины Погожевой – чистый звук, случай в сегодняшней поэзии редкий.
Природа этого явления таинственна. Наверно ближе всего подводит к объяснению его – аналогия с работой скрипичных мастеров, ведь скрипка сама создавалась как аналог человеческого голоса.
Даже при условии, что мастера работают с одним и тем же материалом (ель, клен, черное дерево), идеального звучания достигают лишь единичные экземпляры, причем, сам мастер чаще всего не может объяснить, почему у него «получилось» или «не получилось». Чистота звука скрипки – явление божественного порядка, – считали в старые времена, да и сама скрипка, единственный инструмент, который обожествлялся, подобно греческой арфе. Сохранились даже названия частей скрипки: голова, шея, грудь, талия…
Материал у всех поэтов тоже один – жизнь. И почему у одних в стихах она звучит, а в других глуха, как фанерная болванка или пуста, как электронная имитация природного звука – сказать трудно. Возможно на какое-то объяснение наводят строчки прекрасного «серебряного» Иннокентия Анненского, – кстати, тоже о скрипке, о смычке и струнах:
И было мукою для них,
Что людям музыкой казалось.
Мук и страданий в жизни любого стоящего поэта достаточно. У многих – даже перебор. Однако если эти чисто человеческие страхи и смятения лезут в стихи в чистом, «необработанном» виде, то божественная «музыка сфер» перед поэтом закрыта.
Галина Погожева родилась в Москве в семье, где за поколением родителей, советской технической интеллигенции, невидимой стеной стояли крестьяне, сельские учителя, священники и монахи. В юности нам кажется, что мы – это только «мы сами» с ворохом прочитанных книг и повышенных ими самоощущений. Пушкин и Блок представляются более важным звеном бытия, чем какие-то деды и тем более – прадеды. С истинным взрослением души эти составляющие меняются местами.
Деда ватник и прадеда ряска
Очевидцы скитаний и бед.
Раз в году вам положена встряска,
Очищающий солнечный свет.
Ну а нам полагается низко
Поклониться и их помянуть,
И в невидящий глаз василиска
Ненавидящий взгляд повернуть.
Дарит нам еще труп этот львиный
Горький мед. На холмах и во рвах
Надо всей среднерусской равниной
Веет ветер в пустых рукавах.
Одержимые этой державой
Все ж недаром, сквозь снег и метель,
За подстреленной птицей двуглавой
Мы пошли как Тильтиль и Митиль.
Нам теперь змееяд предводитель.
И велят нам идти до конца
Государя полковничий китель
И полковничий китель отца.