Пламенев. Книга IX (СИ) - Страница 50

В одном теле. Два Круга Мага и пропитка Практика, бок о бок, без всякой маскировки. Я медленно убрал зрение и отпил остывшего морса.

Бывают, значит, и такие. Я перебрал в памяти ее бой. Он был еще вчера, она находилась в первой половине сетки, но я запомнил, потому что команда сражалась довольно эффектно. В бою она шла на сближение, как иду я, и вода у нее работала не дальней стеной, а вторым кулаком, на дистанции вытянутой руки, в связке с ударами тела.

Тогда я не всматривался и принял ее за просто хорошего стихийника воды с привычкой к ближнему бою. Похоже, я ошибся. Она дралась так не от привычки, а потому что у нее было чем драться в ближнем по-настоящему.

Любопытно было до зуда. Хотелось подойти и заговорить, выпытать, как это устроено у нее внутри, как это вообще уживается, как она ходит с этим по миру в открытую и не боится.

Я представил, что иду через зал, и тут же осадил себя. Чтобы разглядеть чужую пропитку, мне пришлось выпустить Око, а чтобы разговорить ее по существу, пришлось бы выдать и себя. Судя по тому, что она никак не скрывалась, ей нечего было прятать. У меня же под легендой Мага сидело тройное Ядро, которого не должно было существовать, и одна ошибка стоила бы дороже любого любопытства.

Так что я остался у стены. Посмотрел на нее еще немного, без всякого мужского интереса, с одним только желанием понять, как она сделана, а потом перевел взгляд обратно на толпу, где Артем уже с кем-то чокался, а Виктор склонился к смеющейся девушке и что-то ей негромко рассказывал.

К полуночи вечеринка перевалила через гребень и покатилась под горку — в ту шумную бестолковую часть, когда трезвых в зале остается все меньше, а громких все больше. Шкатулку завели на самую бодрую мелодию, толпа в центре слилась в одно потное скачущее месиво, хохочущее в голос. Кто-то уже опрокинул кувшин, и красная лужа растекалась по полу, хотя на нее никто не смотрел.

Ян куда-то делся. Виктор перебрался с той девушкой к окну и стоял, чуть склонив голову. Со стороны казалось, что он очень внимательно слушает, хотя я знал, что слушал он вполуха, а вторым ухом, как и я, держал зал. А вот Артем к этому часу набрался крепко.

Я увидел, как он, пьяно и широко улыбаясь, вваливается в танцующую толпу, как разводит руки, явно собираясь обнять весь свет разом, и как этот его размах приходится точно между парнем и девушкой, которые до того танцевали, прижавшись друг к другу.

Рослый парень в расшитой рубахе отшатнулся, что-то бросил Артему в лицо, тот ответил. Слов за музыкой я не разобрал, но по тому, как у парня дернулась челюсть и сжались кулаки, было ясно, куда все катится.

Я отлепился от стены и пошел туда не торопясь, но и не мешкая, на ходу прикидывая расстановку. Кружку с морсом оставил на подоконнике.

— Извини, — сказал я парню, вклинившись между ним и Артемом и спокойно развернувшись к чужаку лицом с примирительно поднятой ладонью, — перебрал он. Сейчас уберу.

Парень смерил меня взглядом, в котором желание драки боролось с ленью, и лень, к счастью, победила, тем более что девушка потянула его за рукав обратно в танец. Я перехватил Артема за плечо и оттащил к стене, подальше от толпы.

— Все, — сказал ему, — закругляйся. Воды попей.

— Да ладно тебе. — Артем привалился к стене, мотнул головой, и взгляд у него поплыл, не находя опоры. Он смотрел на меня сверху вниз, лицо его было размякшее, осоловелое и почему-то грустное. — Саш… Сашка. Вот ты вечно такой.

— Какой?

— Правильный, — выговорил он с трудом, будто слово было тяжелым. — Ты же весь правильный, понимаешь? Вот стоишь, трезвый как стеклышко, всех нас пасешь. Я тут нажрался как свинья, а ты меня за шкирку и к стенке.

Я молчал. Спорить с пьяным бессмысленно, а вырывать его отсюда силой, пока он не буянил, не стоило. В общем, просто стоял и слушал, потому что выговориться ему сейчас было нужнее, чем уснуть.

— Катька в тебя влюблена была, — продолжил Артем, и я не успел даже удивиться, как он покатился дальше: — Ты не знал, да? Знал конечно, ты все знаешь. С Яковом у нее теперь, ну и хорошо, причем опять же благодаря тебе, но по первости-то она на тебя смотрела. А Наташка? Думаешь, я слепой? С Наташкой у вас тоже что-то такое, я же вижу. — Он пьяно ткнул себя пальцем в грудь. — Я, может, дурак, но не слепой. В бою ты сильнее всех нас, вместе взятых, это даже и не обидно уже, привыкли. Селезнев тебя выделяет, всем видно: он на тебя смотрит не так, как на остальных. — Артем развел руками, чуть не упав, я придержал его за локоть. — И как с тобой рядом стоять, а? Вот ты мне скажи.

В его словах не было ни злости, ни какой-то едкой зависти — только хмельная честность человека, у которого к ночи отвалился последний замок с языка и души. Я ждал, что внутри что-то заденет, обида или неловкость, но не задело.

Зацепило другое, мелкое и неожиданное: оказывается, вот как я выгляжу со стороны. Изнутри я знал, какой ценой держится эта картинка, сколько под ней спрятано такого, за что меня и тех, кто рядом, поставили бы к стенке. Услышать, что снаружи все это читается как незамутненное превосходство, было странно. Будто Артем описывал не меня, а кого-то похожего, кого я никогда не встречал.

— Ты не дурак, Артем, — сказал я, — ты пьяный. Это разные вещи: к утру одно пройдет, другое — нет. Пошли отсюда.

Он хотел ответить, набрал воздуха, но в этот момент рядом возникла новая тень.

— Это который тут самый сильный?

Голос был нарочито громкий, рассчитанный на то, чтобы его услышали в радиусе десяти шагов, и он свое дело сделал. К нам уже разворачивались головы.

Передо мной, чуть покачиваясь, стоял здоровенный детина из тех бритых, что недавно боролись на руках у окна: на голову выше меня и шире вдвое, с красным от выпивки лицом и мутными, ищущими ссоры глазами. Первый Круг, и Дух у него по пьяни лежал в теле вяло и неровно. Он услышал хмельную похвалу Артема и пришел проверить ее на прочность.

— Никто, — сказал я. — Пьяная болтовня. Иди отдыхай.

— Не, погоди! — Детина шагнул ближе, и от него пахнуло перегаром и потом. — Твой дружок говорит, ты в бою сильнее всех. Так покажи. Чего стоишь? Или ты только болтать горазд за чужой спиной, а как до дела, так в кусты? Трус, что ли?

Вокруг нас уже собиралось кольцо. Музыка играла, но половина зала развернулась в нашу сторону, чуя бесплатное зрелище, и в этих лицах было то жадное оживление, какое я не раз видел в подпольных складах Мильска: люди ждали, что сейчас кто-то кому-то разобьет лицо, и заранее радовались.

Я мог бы и дальше уговаривать. Даже попробовал, для очистки совести: отступил на полшага, снова поднял раскрытую ладонь, сказал, что мы уже уходим и пусть он идет к своим. Детина снова воспринял это как трусость, осклабился, обернулся к зрителям за одобрением и качнулся ко мне, явно собираясь толкнуть.

Когда его ладонь пошла к моему плечу, уговоры резко кончились. Тянуть дальше значило позволить толпе развести нас на настоящую драку, чего мне совершенно не хотелось.

Я шагнул в его толчок, и снизу, коротко, без размаха, на чистой телесной силе вбил кулак ему в челюсть сбоку. Голова детины мотнулась, глаза закатились, и он мягко, как мешок, осел на пол всей своей тушей разом и затих.

Кольцо ахнуло и замолчало. Музыка все играла — нелепо бодрая над лежащим телом.

Ждать, пока пауза перерастет в новую ссору, не стоило. Перехватил Артема за шиворот, оторвал его от стены и потащил к выходу. Он покорно перебирал ногами, разом протрезвев от увиденного на четверть.

Толпа расступалась. Краем глаза я заметил, как двое дружков лежащего, такие же бритые, провожают меня тяжелыми взглядами. Один из них наклонился к уху другого и что-то говорил, не отрывая от меня глаз, но разбираться с этим сейчас было не время.

Виктор нагнал нас уже в дверях. Он успел обернуться к своей девушке, что-то сказать ей, явно с извинением, и она кивнула. Только после этого спокойно пошел за нами, будто мы не из драки уходили, а с прогулки.