Пламенев. Книга IX (СИ) - Страница 36

Когда основная часть церемонии была окончена и начались просто поздравления, я посмотрел на Дмитрия внимательнее. Лицо у него было напряженное и тяжелое, совсем не свадебное: лицо человека, у которого в голове сидело что-то поважнее колец и здравиц. И по рассказу Пудова о письме Игоря я мог прекрасно понять, что его волновало.

Внутри при этом все слегка сжималось при взгляде на него. Наша с ним история в Мильске вышла из рук вон скверной. Это ведь он месяца за два, не дольше, размотал то самое дело по мою душу, вышел на мой след через Аню, и из-за него мне пришлось белым пламенем выжечь из нее все следы Духа, что она набрала, а после самому уходить из города глухой ночью: тайком, через стену.

Если бы не роман Фаи и Ярослава, что я ни капли не контролировал, Дмитрий уже тогда, скорее всего, доложил бы роду и к сегодняшнему дню я вполне мог уже пару лет как кормить червей, ну или в лучшем случае скрываться где-то в лесах.

Я заметил, что он тоже перестал пристально наблюдать за свадьбой и взгляд его начал гулять. Не пройдет и нескольких секунд до момента, когда он должен заметить меня. И я приготовился поймать на себе его прежний взгляд — цепкий, с прищуром.

Но не поймал. Дмитрий действительно увидел меня и явно узнал. Что я жив и сижу в Академии, до него наверняка доходило — такие вещи от подобных людей не прячутся. Но в лице его на сей раз не было ни прежнего холода, ни ловчей охотничьей настороженности.

Он не подошел, не сделал и попытки заговорить. Но просто коротко и вежливо чуть склонил голову — через все разделявшее нас расстояние, через десяток чужих голов. В в этом скупом кивке, в том, как на миг дрогнули и сошлись его брови, читалась не то чтобы вина, но как минимум тень ее.

Не сказать, что мне было приятно и радостно принимать такое его «примирение». Но я все-таки ответил ему таким же сдержанным кивком. В основном оттого, что Фая теперь была за Ярославом, а он сын Дмитрия, и выходило, что мы с этим тяжелым, опасным человеком сделались в каком-то смысле родней.

Ну и еще потому, что теперь выдавать меня, как Практика, он бы уже точно не стал, раз не выдал, когда Фая с Ярославом просто встречались. А без этого компромата я мог размазать его по брусчатке академической дорожки одной рукой.

Давно прошло время, когда Круги казались мне чем-то недостижимым. По сути, сейчас даже глава рода Топтыгиных, прорвавшийся-таки на Третий Круг благодаря травам Игоря, не был для меня смертельной угрозой. По крайней мере, я сильно сомневался, что навыки боя и контроля пламени у провинциального дворянина из местечкового рода были выше, чем у заслуженного бойца арены вроде Горна.

Задерживаться на церемонии я не стал, да и не собирался. Молодым сейчас было не до меня, дело шло к застолью, к тостам, а мне за их свадебным столом было решительно не место. Я и пришел-то, одними глазами только поглядеть.

Постоял еще минуту, поймал взгляд Фаи, а потом тихо отступил от своей липы и двинулся прочь к выходу из парка, и никто ухода моего так и не заметил.

По дороге назад в голове складывались сами собой мысли. Где-то там, в Мильске, шла глухая грызня за наследство большого клана, и наверняка из-за этой самой грызни Ярослава, едва обвенчав с Фаей, тут же отзывали домой, в самую ее гущу, не дав даже доучиться. Те самые семейные дела, о которых Фая обронила мне в коридоре, не понимая и сотой доли их веса.

Шел я по дорожке, по теплым рваным пятнам света, что падали сквозь молодую листву мне под ноги, и кожей, спиной чувствовал неуютное, новое, к чему еще не привык. Я вырос настолько, что своим ростом, вовсе того не желая и почти не замечая, двигал теперь чужие судьбы где-то далеко, за тридевять земель. Переставлял с места на место людей, которых едва знал в лицо или не знал вовсе.

Игорь шел в гору, Ярослава отзывали в Мильск. И даже лицо у его сурового отца переменилось. А я ведь всего-то и делал последние годы, что учился махать тяжелым топором и мечом да зубрить по ночам теорию, пытаясь выжить и достичь хоть чего-то по-настоящему важного в жизни.

Впрочем, чужие судьбы чужими судьбами, а свою собственную мне еще только предстояло решить, и начинать надо было с самого малого и насущного. С того, чтобы сдать годовые экзамены.

Второй курс я тянул урывками. Осенью еще ходил на лекции, зимой садился за конспекты между боями на арене и работой над Ядром, но ровной учебы не выходило ни одного месяца. Весной и вовсе выпал из расписания на два месяца, просидев их в Рятке, выстраивая внутри себя три центра.

Это казалось правильным тогда и осталось правильным теперь, но за такой выбор приходилось платить, и счет мне выкатили в конце мая аккуратной стопкой экзаменационных билетов.

Дополнительных баллов у меня не набралось ни одного. Значит, все, что я мог выжать из теории, упиралось в сами экзамены и больше ни во что — никакой подушки за спиной. А отвечать было нечем, потому что материала я не знал.

Спасло меня Око. В первый же вечер за учебником я приоткрыл его и взялся за дело. Раньше, чтобы удержать в голове страницу плотного теоретического текста, мне приходилось читать ее по нескольку раз и переписывать от руки в тетрадь. Как минимум.

Теперь страница ложилась в память почти целиком с первого прохода и держалась там крепко, легко всплывая потом, стоило только потянуться.

Пользовался я этим без всякого стеснения все оставшиеся до экзаменов недели. Сидел в библиотеке от открытия до закрытия, благо работала она круглосуточно, не считая небольшого ночного перерыва на уборку, и закидывал в себя программу второго курса огромными кусками.

Око превращало два месяца пропусков в две недели бешеной, выматывающей зубрежки. До настоящего понимания предметов, какое было у тех, кто шел по ним весь год, мне было далеко, но поверхностно я их знал и билеты разбирал без труда.

Теорию сдавал один экзамен за другим, но без особого блеска. Преподаватели поглядывали на меня с недоумением, помня прошлогоднего Сашу, который, хотя и не знал на высший балл, отвечал вдумчиво, ответственно и с полной отдачей. Но я не провалил ни одного предмета и продержался достойно.

Цена была честная, и платил я ее без обиды. Я сам так выбрал, что уж теперь.

А вот практический экзамен, который, как и всегда, шел последним, был совершенно другим делом.

Это были привычные спиральные вызовы, и когда очередь дошла до меня, я, разумеется, тут же вызвал Наташу без секунды промедления.

Год назад, на весеннем экзамене первого курса она меня обыграла, выйдя на Круг, пока я еще оставался на более низкой сфере. С тех пор много воды утекло, и я стал сильнее настолько, что сложно было полноценно осознать. Но и она, как очень скоро выяснилось, на месте не стояла.

Мы вышли друг против друга на размеченный круг. Селезнев, ведший экзамен, поправил очки привычным движением, оглядел нас поверх стекол и без лишних слов опустил руку.

Наташа переменилась за весеннюю практику, и я понял насколько, только когда она двинулась. Раньше она дралась в лоб. Двуручный меч ходил в ее руках с неправдоподобной для такой тяжести скоростью, выносливости в ней хватало на любой бой, и вся ее сила держалась на этом: на чистой работе клинком и особом телосложении, что без устали тянуло Дух из воздуха. Теперь напротив меня стояла настоящая Железная.

Меч у нее остался прежним по виду двуручником, но стал куда тяжелее. Когда он сталкивался с моим топором, казалось, что весит едва ли не больше, чем моя шпала с арены, и при этом порхал ее клинок куда быстрее, чем дозволял бы такой груз.

Полноценная магия металла, та самая, которой испокон веку славились Железные и которой у Наташи еще зимой не водилось (скорее всего, потому, что она еще не освоилась с ней и, в своей обычной манере, не хотела показывать сырой вариант), наливала клинок весом в самый миг удара и сбрасывала его в миг возврата. Оттого каждый выпад приходил тяжелее, чем обещал замах.

А тем временем вокруг нее в воздухе висели еще клинки. Четыре коротких стальных полосы, которые она держала одной магией и водила отдельно от рук, словно рук у нее было не две, а шесть.