Пламенев. Книга IX (СИ) - Страница 21

Но именно шпионить я не особо умел. Благо с Духом Зверя на уровне пика Роста особо не нужно было думать о том, где встать, чтобы видеть, но не быть замеченным, или как услышать разговор, не привлекая внимания.

Несколько вечеров кряду я просто оказывался там же, где он: в столовой класса А за дальним столом, в библиотеке через проход, в коридоре по дороге с занятий. По пятам не ходил, нарочно не подслушивал, на глаза не лез.

Первые два вечера не дали ничего, кроме скуки: ел человек да читал, перекидывался с соседями пустыми словами. Я уже подумывал, что Селезнев прав и копать тут попросту нечего. Сидел поодаль и смотрел дальше.

Семен был ровный. Вежливый, но без заискивания: с теми, кто стоял выше его по баллам, держался спокойно, спину не гнул, но и не задирался попусту. Раз при мне первокурсник из А, сидя в столовой, не мог разобрать задачу по тактике. Маялся над тетрадью, перечеркивал и начинал заново, и Семен, проходя мимо, подсел к нему сам, без всякой просьбы. Объяснил негромко в два слова, ткнул карандашом, куда смотреть, и отошел, не дожидаясь и не ожидая благодарности.

Хороший товарищ, по всему выходило. За такого в ячейке держались бы обеими руками и были бы правы.

Цепляло другое, и не сразу я понял, что именно. Цепляло, как он ест. Ровно так же, как ели почти все мои знакомые из Академии, и как не ел почти никто из моих мильских ребят или тех, кого я по Мильску помнил.

Нож и вилку он держал, не задумываясь о том, что и как держит, не косясь украдкой на соседей, салфетку клал на колени, тарелку от себя отодвигал тыльной стороной кисти, хлеб аккуратно ломал, никогда не ставил локти на стол.

Если бы он изо всех сил стремился в круг общения дворянских отпрысков, такие манеры были бы понятны. Но нет, наоборот, он старался намеренно дистанцироваться от групп, осознанно ставящих себя как «высший человеческий сорт».

Можно было еще предположить, что он выучил этикет для себя, потому что ему нравилось. Верилось слабо, но люди бывали разные. Однако тут тоже не сходилось: в быту он даже близко не был похож на человека, который стремится к тому, чтобы выглядеть идеально. Рубашку носил навыпуск, вместо форменных сапог, как у многих, носил мягкие и теплые войлочные, после тренировок мог совершенно спокойно выскочить из зала растрепанный и потный.

Педанты и чистюли, которым этикет был нужен для образа, так бы себя никогда не повели. И речь. Я слушал его несколько вечеров кряду и не поймал ни единого словца, ни единого оборота из тех, по каким без труда узнал бы «своего».

Деревенский, а потом и уличный говор я знал отлично, ведь большую часть жизни прожил бок о бок с теми, кто в принципе не понимал, как говорить иначе. Не перенял его только потому, что еще в деревне, а потом в Мильске тем более начал активно читать книги. Уже лет с семи понимал, как говорить правильно, а как — не особо, и, так как в той же деревне мне не нравился почти никто, я, тогда еще не особо осознанно, начал убирать из лексикона просторечья и жаргон.

Но даже если человек выберется наверх, отмоется, отучится, выправит речь, нет-нет да и проскочит у него словцо или оборот, по которому происхождение и «родину» видно сразу, как по клейму.

Я, кстати, исключением далеко не был. Какие-нибудь «нонче», «кажись», «спервоначалу» замечал в своей речи с неприятной для себя периодичностью. Особенно когда пытался сходу сформулировать какую-нибудь сложную и не до конца понятную мне самому мысль. А сказать что-нибудь вроде «типун тебе на язык» Артему, сморозившему очередную тупую шутку, и вовсе было для меня совершенно естественно.

У настоящего самородка из низов, как ни вылизывай он себя, хоть что-нибудь да выскочило бы за столько вечеров. У Семена не выскакивало ничего. Речь была гладкая и правильная, без единой щербинки, какая не достается с боем за право учиться правильно говорить, а вливается вместе с молоком матери.

Сложить это оказалось нетрудно. Было очевидно, что Семен прятался, да только прятал не злодейство и не темное прошлое. Он прятал кровь. Выходило, что никакой он не безродный самородок, поднявшийся своим горбом, а ровно наоборот, из аристократии. Только из такой, какой принято стыдиться: обедневшей вконец род либо слабая боковая ветвь, от которой осталось одно имя да долги.

Выдавал он себя за выбившегося из простых тоже очевидно для чего. Чтобы судили его по нему самому, по баллам и по практике, а не по угасшему роду за спиной. Какая фамилия, какой именно род, этого я, разумеется, не знал. Но это мне было и незачем.

Осознание правды пришло на четвертый вечер и, на самом деле, было не самым приятным. Чтобы вскрыть его, мне не понадобились ни ресурсы Орлов, ни духовное зрение, ни долгие недели шпионажа.

А ведь я и сам прячусь изо дня в день у всех на виду. Правда, конечно, была разница. То, что я Практик, невозможно понять по речи или повадкам, а о том, кто и откуда, я, по сути, не врал. Для аристократов и жителей огромного города вроде Вязьмы Мильск мало чем отличался от моей родной деревни.

Я и вправду рос в грязи и впроголодь, и та кровь, что во мне позже отыскалась, повадок не переписала. Ложку, вилку и нож я и теперь держал так же, как держал в Мильске или в доме тети Кати, и не собирался переучиваться. Но кто знает, на чем меня может подловить кто-то другой?

В четыреста шестую докладывать я пришел через неделю, отходив за Семеном положенное, и Селезнев, знавший о моем визите заранее, был там уже не один. Марина сидела сбоку, у окна, грея ладони о кружку с чем-то горячим и парящим, и улыбнулась мне, как улыбалась всем без разбору — тепло и чуть по-матерински.

На подоконнике подле нее медленно разрастался тонкий ледяной узор, какой она оставляла за собой везде, где задерживалась подольше, сама того не замечая. Ледяной Маг до мозга костей. Я сразу понял, зачем Селезнев ее позвал: Семена приметила в свое время она, ей первой и слушать, чем кончилась проверка.

— Семен чист, — сказал я, садясь напротив. — По крайней мере, я не заметил ничего, что намекало бы на какие-то препятствия для вступления в Орлы. В ячейку такого хоть сейчас, не глядя.

— Но? — спросил Селезнев, явно поняв, что «но» будет.

— Но, — я подбирал слова с оглядкой, потому что унижать Семена не хотелось, ведь ничего дурного он не сделал и зла никому не желал, — он вовсе не безродный. Манеры не уличные, явно вбиты с малых лет. Речь слишком гладкая, ни слова с улицы. Похоже на обедневшего дворянина или что-то в таком духе.

Марина сделала маленький глоток из кружки.

— Ну и что с того, если обедневший дворянин? — сказала она мягко, опуская кружку на колено. — Это не беда, а почти что рекомендация, если разобраться. Мы ведь не хотим брать тех, кого через сильный род можно дернуть за ниточку, как куклу. А Сема, получается, просто хороший парень. Так что, как по мне, все равно его надо позвать.

Селезнев черкнул что-то на углу серой папки и захлопнул ее.

— Значит, годится, — сказал он. — Спасибо, Саша. Испытание ему устрою через недельку-полторы.

На том и порешили. Я вышел из четыреста шестой в пустой вечерний коридор и тяжело вздохнул. М-да. Кто его знает, может быть, прямо сейчас кто-то смотрит за мной так же, как я смотрел за Семеном, и уже сделал все выводы?

Договориться с преподавателем оказалось проще, чем я думал. Пришел к нему после занятия, объяснил, что мы хотим попробовать драться всемером против одного — не на победу, а на слаженность, — и спросил, не возьмется ли он быть этим одним.

Захар Лукич выслушал, поглядел на меня без особого выражения и сказал, что свободен в четверг после обеда. Маг Третьего Круга, грузный и неторопливый преподаватель боевого факультета, с тяжелыми веками и медленной речью, он соглашался так, будто его звали не драться, а помочь передвинуть шкаф. Я поблагодарил и ушел, и до самого четверга не очень понимал, во что мы ввязались. Понял уже в зале.

Турнир не за горами, и команду надо было не просто собрать, а сладить. Всемером мы уже не один раз сидели за одним столом и больше не косились друг на друга, как чужие, но застолье — это одно, а бой — другое. В бою людей связывает только общая работа.