Пламенев. Книга IX (СИ) - Страница 18

Сократил расстояние одним тяжелым шагом, отрезал дистанцию, под которую заточен меч, и пошел работать вблизи, коротко и страшно. Каменный кулак в плечо — я подставил плоскость клинка, сталь спружинила в руках, отдача прошла до локтей. Второй кулак снизу, в корпус — я принял на доспех. Чешуя удержала, но вес прошел весь, и воздух из меня вышибло наполовину.

Я попятился — он за мной, не давая разорвать дистанцию, шаг в шаг. Каждый его удар, без замаха, от плеча, доставал меня. Бить в ответ из такой тесноты длинным мечом было невозможно: я не успевал развести руки на замах, а на одной ноге не успевал и отступить настолько, чтобы найти дистанцию.

Работал тем, чем мог: навершием да локтем в обмотке. Попадал в каменную корку, но она держала, только крошилась серой пылью да глухо гудела под ударами. Я пробовал отжать его навершием в грудь, выгадать себе полшага и разорвать дистанцию, но он принимал толчок корпусом и не двигался с места, тяжелый, как вкопанный столб, и тут же возвращал удар вдвое.

Один его удар попал мне в предплечье, и руку свело до пальцев, меч в ней на миг повело. Другой удар я не успел прочесть вовсе, и он пришел в скулу под краем маски. В голове зазвенело, песок под ногами качнулся. Маска изнутри рассекла мне кожу, по щеке потекло теплое, но утереть его было нечем и некогда.

А потом он достал меня по бедру. Точно по ране.

Каменный кулак вошел в забинтованную мышцу сбоку, и боль была такая, что в глазах полыхнуло белым, а звук трибун на миг пропал, будто мне заткнули уши ладонями. Нога перестала быть ногой, стала чужой горящей деревяшкой, которая еще держала меня, но уже не слушалась.

Я окончательно ушел в глухую оборону, поднял меч, спрятался за плоскость, отступал мелкими шагами, принимая удары на сталь и на доспех, и только тянул время, потому что больше ничего не мог. Доспех змея держал, чешуя гасила удары и не пускала камень к телу, но под ним уже наливались тяжелые синяки, ребра отзывались болью на каждом вдохе.

Он давил ровно, без жадности, зная, что дожмет, и гнал меня спиной к краю площадки — туда, откуда отступать дальше некуда. Еще шаг назад… Левая подвернулась, не удержала, и я упал на колено в песок, упершись мечом, как клюкой.

Зал поднялся на ноги разом и взвыл. Они любили этот миг, когда одного из бойцов валили, и чуяли его кожей. Граненый занес каменный кулак, чтобы закончить, и в этом движении не было ни злости, ни азарта — одна спокойная уверенность мастерового, завершающего работу.

На секунду проскочила мысль, насколько все-таки я был наивен и самоуверен, требуя от Максима этот бой, рассчитывая, что смогу выиграть на одних морально-волевых. Будь это не арена, а поле боя, такой выбор стоил бы мне жизни со стопроцентной вероятностью.

Правда, на поле боя я такое решение бы не принял. Самоуверенность и идиотизм — это все-таки немного разное.

С другой стороны, окажись я на поле боя в нынешнем состоянии, вел бы себя так же? Продолжал бы уходить, блокировать, припадать на колено, понимая, что проигрыш означал гибель?

Нет конечно. Я бы рвал жилы, бросил меч и вцепился противнику в шею зубами, если бы понадобилось. Сделал бы что угодно для победы, потому что только тогда был шанс уйти прочь на своих ногах.

И… если мне все равно проигрывать… Если это мой последний бой на следующие четыре месяца… Почему бы и не сразиться так, как я давно не сражался? Как бился против белого волка, на войне против Роканиксов, против Большого, и вместе с матерью Вирра против Топтыгина?

Я перестал думать о ноге.

Не решил перестать — просто перестал. Ноги не было, трибун не было, был только этот занесенный надо мной серый кулак и то единственное, что у меня еще оставалось. Не в ногах, а глубже, в затылке, где Дух Зверя концентрировался все плотнее и гуще с каждым моим боем.

Я не тянул его наружу, как пламя, — это было невозможно. Просто толкнул туда все, что во мне еще было, весь остаток, не считая и не жалея. Дух Зверя, копившийся всю осень где-то на грани, под этим толчком сдвинулся и прорвался.

В голове коротко и сухо щелкнуло, будто встал на место сустав.

И мир переменился. Нет, снаружи все осталось как было: песок, купол, серый кулак. Переменился я. Кулак, который шел на меня, вдруг пошел медленнее. Я успевал разглядеть, как с каменной корки сыплется пыль, как напрягается под нею плечо.

В тело хлынуло плотное тепло, прошло по мышцам и жилам до самых ступней. Больная нога под бинтом не зажила, конечно, но боль в ней словно отодвинулась: я ее чувствовал, но она мне больше не мешала. Дух Зверя развернулся в затылке шире прежнего, зрение со слухом сделались резче, а само время будто загустело и пошло медленнее.

Я поднялся с колена прямо под его удар — не уходя от него, а навстречу. Каменный кулак прошел над плечом так близко, что шоркнул по ткани халата. Я пропустил его впритык, и в тот же миг, снизу вверх, без замаха, вонзил меч ему под локоть.

Именно сейчас, в первый раз за весь бой, я наполнил его пламенем по-настоящему. Толкнул в лезвие Дух, и алый огонь вспух и загудел, налился тяжестью и жаром, а режущий удар вошел в каменную корку не вскользь, как до того, а насквозь.

Корка лопнула с треском, как лопается обожженный горшок, брызнула серой крошкой, и под ней клинок достал руку. Граненый взревел, отдернул руку, и его развернуло вполоборота, открыло.

Я уже не жалел ногу, потому что ноги для меня сейчас не существовало. Шагнул к противнику вплотную, на больную, и она выдержала, потому что иное не принималось. Перехватил меч одной рукой прямо за лезвие, чтобы усилить контроль, и тяжелым шаром навершия ударил в челюсть.

Весь вес, мой и меча, и тот горячий Дух, что еще гудел в стали, я собрал в одну точку и вбил снизу вверх. Голова Граненого дернулась назад, каменная корка треснула, ноги его на миг оторвались от песка, и он рухнул на спину всей своей тяжелой тушей, подняв облако пыли. И уже не встал.

Судья объявил победителя, и я, услышав вердикт, рухнул навзничь, потому что после этого сверхнапряжения меня не держали уже обе ноги.

А трибуны тем временем не просто взорвались, они неистовствовали. Тысячи человек, только что чуявшие близкое поражение слабака, увидели, как слабак за две секунды размотал Круг двумя движениями.

Рев был такой, что купол Духа надо мной пошел дрожью. Отыгрыш из ямы любили куда больше чистой победы.

Я полежал еще немного, позволяя телу отойти, потом все-таки встал, пошатываясь, взял меч, повернулся к трибунам и обеими руками поднял его над головой, как и всегда. Без огня — у меня не было на это сил. Но, по ощущениям и гулу, такой жест понравился людям даже больше.

Потом опустил меч и пошел к воротам. На левую наступал совсем криво, припадая, и не прятал этого.

В комнате под трибунами я сел на лавку, снял маску и какое-то время просто дышал, упершись локтями в колени. Затылок жгло сытым горячим жаром, и я знал, что это: Дух Зверя улегся на новой грани и обживал ее. Пик Роста.

То, к чему я полз с весны и боя со змеем, пришло разом, на колене под занесенным кулаком, потому что иначе, видно, и не приходит. Для этого и нужна была арена, нужен был край, на котором либо ляжешь, либо перешагнешь: на тренировке, в безопасности через эту грань я полз бы еще неизвестно сколько.

Задрал штанину. Бинт промок насквозь, кровь шла снова, удар каменным кулаком разорвал то, что вчера успело прихватиться. Я перетянул заново. Максим вошел через какое-то время с двумя конвертами, посмотрел на меня, на ногу, покачал головой.

— Ты ненормальный, — сказал он. — Я тридцать лет на свете живу, пятнадцать тут, и нормальных среди тех, кто сражается на арене, не встречал, но ты вообще отмороженный.

— Приму за комплимент.

— Он и есть, — буркнул он и отдал конверты. — Здесь, как и обещал, твоя доля от моей ставки и премиальные от арены, плюс немного сверху за зрелищность. Отыгрыш дороже чистой победы, как я тебе и говорил.