Плач перепелки - Страница 10

– Потянуло Микиту на волокиту, – сказал Силка Хрупчик. – Теперь к его носу и с кукишем не подступишься. Однако недавно он тоже куда-то бегал. Потом прятал что-то на огороде. Баба моя сказала. Говорит, глянь, чего это они с Аксютой по огороду ходят.

– Так они и правда что-то сховали там, – загомонили разом, перебивая друг друга, подростки, которые будто ждали своего часа.

Мужики замолчали, как уличенные в чем-то, а Парфен Вершков спросил строго, но с безразличным видом:

– Кто это видел?

– Федька Гаврилихин, – ответил за всех Иван Гоманьков, который раньше Зазыбы отнес на место хомут, да так и остался со взрослыми. – Мы его посылали подсмотреть.

– Тоже мне шпионы! – сдвинул брови Парфен Вершков.

– Где ваш Федька? – оглянулся Силка Хрупчик.

– Так он дома, – засмеялись почему-то дети.

Мужики призадумались. Но вскоре Иван Падерин заметил Роману Семочкину:

– Видишь, как некоторые делают!

– А он рот нараспашку да язык на плечо, – насмешливо сказал Парфен Вершков про Романа Семочкина. – Не зря говорят, ранний зайчик точит зубки, а поздний только глазки продирает.

– Ничего, – положил Роману руку на плечо Силка Хрупчик, – для тебя это, может, и хорошо оно, что в Бабиновичи пошли Драница с Браво-Животовским, потому как по теперешнему времени идти туда, так все равно что сгребать на перекрестке попел: пошел по попел, а черт и ухопил!

– Умные все стали! – с укором, но уже не крикливо, сказал Роман. Он был рад, что постепенно внимание всех, переключилось на другое.

– Но что это Рахим твой молчит? – вдруг вспомнил Силка Хрупчик. – Мы вот болтаем что попало, а у него или языка нет, или слушает да на ус мотает?

Роман Семочкин сказал:

– Рахим все понимает. – И это прозвучало как угроза наперед, хотя Роман делал вид, что просто шутит.

После этого Силка Хрупчик зевнул, заложив обе руки – и больную, и здоровую – ладонями за шею.

– Так это будем мы сегодня делать что в колхозе? – спросил он, поглядывая на небо.

– Хмурится ведь, – прищурил глаза в ответ Иван Падерин.

Но Силка Хрупчик, будто не слыша, продолжал:

– Давали наряд куда-нибудь?

– Это по Денисовой части, он должен знать, – сказал Иван Падерин.

– Так и по твоей. – Силка Хрупчик перевел взгляд на Зазыбу: – А может, Денис, пока гонял коров, так прозевал. Иван теперь ведь тоже в начальниках у нас. Счетоводом стал.

– Это при мне было, – кивнул головой Зазыба.

– Мое дело писать, – будто открещиваясь от чего-то, сказал Падерин.

– Я потому о работе, – объяснил Силка Хрупчик, – что вспомнил: остались в лесу клепки мои. – Силка немного мастерил по бондарному делу и несколько дней назад пощепал осину, а привезти не успел. – Так, может, коня какого взять?

– Одноглазку, – шутя подсказал Иван Падерин.

– Это уж ты сам вози на одноглазой! – отмахнулся Силка Хрупчик.

– Смотри сам, какого, – сказал Зазыба, – я теперешних коней не знаю.

– А зачем тебе, Силантий, клепки? – поинтересовался Иван Падерин. – Не ко времени. Бочки теперь ведь некуда будет сбывать.

– Это поглядеть еще надо, – сказал Силка Хрупчик.

– Раньше, так на ильинки…

– А теперь на воздвиженье! В Медведи поеду и продам. Думаешь, в войну людям и бочки не нужны?

– Когда это ильинки нынче были?

– Они завсегда припадают на август, на второй день, – подсказал Парфен Вершков.

– Такая кутерьма, – вздохнул Иван Падерин. – Тут и про святых забудешь.

– А то без этого ты крепко о них помнил! – засмеялся Силка Хрупчик. – Теперь, должно, и попы толком не знают, какой праздник за каким идет. Я сам про ильинки помнил, следил, чтоб на базар в Бабиновичи попасть…

Парфен Вершков, вспомнив прежний разговор, сказал Роману Семочкину, кивнув на Рахима:

– Раз привел в деревню человека, позаботиться должен. Пока он власти дожидаться будет.

– Так теперь бабушка надвое сказала, – засмеялся Иван Падерин. – Браво-Животовский явно не уступит ему власть, раз сам пошел в Бабиновичи. Как пить дать, не уступит.

Но Парфен Вершков не обратил внимания на то, что вдруг встрял в разговор счетовод. С присущей ему серьезностью продолжал:

– Так пока он власти дожидаться будет, пристроил бы его к своей свояченице.

– К какой еще свояченице?

– Ну, к Акулине. Ведь давно без мужика живет. Сколько это прошло, как Евдоким помер?

– Лет семь уже, – подсказал Силка Хрупчик.

– Ну вот! Зачем же ей без мужика пропадать? Сам говоришь, Рахим твой мастак по этой части. Зачем ему со всей деревни бабы? Свояченицы твоей хватит.

– Ты это, следовательно!.. – метнул на Парфена злой взгляд Роман Семочкин:

Мужчины засмеялись.

– Может, еще зря Роман хвалит Рахима, – подначил Иван Падерин.

– Не зря! – повысил голос Роман. – Следовательно, знаю, раз говорю.

– Что, вместе сходили уже куда-нибудь? – не отставал от него Иван Падерин.

– Сам рассказывал. В тюрьме был за это. Взял там одну силой, а ему припечатали, следовательно.

– Правильно сделали, – сказал Парфен Вершков.

– Значит, научен уж вежливому обращению со слабым полом?.. —добавил, смеясь, Силка Хрупчик.

– Так то было при Советской власти, а теперь… – будто усомнился Иван Падерин.

– Понятливому человеку наука завсегда впрок бывает, – сказал Парфен Вершков.

– Ну, а если непонятливый попадется? – посмотрел на него Иван Падерин.

– Так говорят – горбатого могила исправит, – солидно ответил Парфен Вершков и обратился к Роману Семочкину: – Откуда он сам-то?

– Из-за Волги, – сказал Роман.

– Так Волга большая. Там вон сколько народу живет.

– Я не допрашивал, следовательно.

– Как же это, привел человека, а сам не знаешь о нем толком?

– Что надо знать – знаю.

– А из тюрьмы он давно? А то как-то получается непонятно – будто из тюрьмы да в армию сразу? Что-то я сомневаюсь. Так нe бывает. В армию такого не возьмут.

– Так то было давно. Он уже, следовательно, лет пять как отсидел.

– Ну, это другое дело. Это понятно, Могли призвать. Решили, что человек исправился.

– Как же, исправился! – осуждающе покачал головой Иван Падерин. – Ежели б исправился, так не сидел бы с нами на бревнах. Воевал бы где-то.

– Его ж Роман привел. Сам сбежал и его привел, – уточнил Силка Хрупчик.

– Ежели б упрямился, так не привел бы, – ответил ему Парфен Вершков.

– Верно Парфен говорит – горбатого могила исправит, – сказал Иван Падерин.

После этого мужчины некоторое время молчали.

– А помните того летчика, что за Прусином схоронили? – вдруг нарушил тишину Силка Хрупчик. – Его, кажись, тоже звали Рахимом?..

– Нет, летчика звали как-то по-другому, – возразил Парфен Вершков… – Это я точно знаю. Сам разговаривал с Рипиновичем и могилку видел. Прямо у дороги, что от Прусина к Крутогорью идет. Рипинович ведь первым к самолету тогда прибежал. Нет, летчика звали иначе. Это я точно помню. А вот что и тот татарин и что из-за Волги родом – это правда. Значит, Рахимов земляк был. А вот же чудно как-то жизнь устроена. Очень уж непохожи люди друг на друга. Вот Рахим… Ну, что про него хорошего скажешь? А тот – летчик, герой. Да, герой, самый настоящий герой. Выходит, один народ, одна земля и героев может давать и… – Парфен почему-то не захотел точнее сказать о Рахиме, только сощурил глаза и долго не сводил их с дезертира.

Веремейковские мужики вспомнили действительный случай, что произошел в июле месяце за Крутогорьем, недалеко от деревни Прусин. В жаркий день завязался в небе бой нашего истребителя с двумя немецкими самолетами. Бой длился недолго. У всех на виду вспыхнули и рухнули на землю оба фашистских стервятника. Но и наш «ястребок» качнулся и потянул над лесом ближе к прусинскому полю. Летчик сумел посадить самолет во ржи, но когда прибежали из деревни колхозники, герой сидел в кресле уже без дыхания. Его осторожно извлекли из кабины, положили на землю рядом с самолетом. На гимнастерке пилота под кожаной курткой были прикреплены два ордена Красного Знамени и медаль «XX лет РККА». Председатель местного колхоза тут же позвонил в Крутогорье, и вскоре на прусинское поле приехали откуда-то на легковой машине военные. Хоронили героя с речами, вспоминали его заслуги перед Родиной – оказывается, до этого он воевал и в Испании, и на Халхин-Голе.