Пик Дьявола - Страница 16

Как только все собравшиеся алкоголики закончили рассказывать о себе, Гриссела окружили. Собрались вокруг него, прикасались к нему, как будто хотели что-то передать ему руками. Силу. А может, веру? И лица, слишком много лиц. Некоторые были выразительными – по лицам легко читались судьбы. Запавшие глаза, морщины, похожие на древесные круги. Душераздирающие истории. Лица других были масками, под которыми прятались тайны. Но глаза, глаза у всех были одинаковые – проницательные, горящие силой воли, как будто они переживали наводнение и спасались, уцепившись за тонкую веточку. Он увидит, говорили они. Он поймет. Но сейчас он видел только то, что вступил в клуб «Последний шанс». Гриссела охватило отчаяние – оно поднималось, как вода в наводнение.

Все его тело пробила крупная дрожь. Он слышал их голоса и потому сделал звук погромче. Салон машины наполнила музыка. Громче. Рок. Африкаанс. Он попытался уловить слова.

Он подумал: слишком много синтезатора – не совсем правильно, но хорошо.

Он остановился у подъезда, но не вышел из машины. Позволил пальцам пробежать по воображаемым струнам бас-гитары – вот чего не хватает песне, нужно больше басов. Он покосился на свои дрожащие руки, и ему захотелось громко расхохотаться.

Ностальгия. Куда ушли деньки, где тот двадцатилетний юнец, который так играл на бас-гитаре в рок-группе полицейского управления, что стены дрожали?

Как его развезло! Надо же, и глаза на мокром месте. Нет, черт побери, только не раскисать! Еще не хватало тут реветь! Гриссел выключил радио, открыл дверцу и быстро вылез из машины. Подальше, подальше отсюда!

Священник думал: интересно, говорит ли ему гостья всю правду? Он внимательно слушал ее и одновременно наблюдал за ее жестами, языком тела. Он ясно различал гнев, старый и недавний, непроизвольную физическую застенчивость. И вместе с тем она постоянно, вольно или невольно, облизывала губы, поправляла волосы, складывала руки под грудью. Привлекала к себе внимание. Глаза у нее были странной формы – почти восточные. И маленькие. Черты лица – не тонкие, но правильные, классические. Шея недлинная, крепкая, сильная. Иногда его гостья отводила взгляд в сторону, словно боялась выдать лишнее: может быть, жажду одобрения, принятия? А может, она чересчур испорчена? Нет, скорее избалована, как ребенок, которому хочется, чтобы все окружающие выполняли его желания. Ребенку постоянно требуются внимание и одобрение окружающих. Противоречивый характер; ее словно кидает из стороны в сторону – то смелость, граничащая с наглостью, то невероятные хрупкость и ранимость.

Она завораживала.

Он позвонил жене в начале одиннадцатого; в это время она уже приняла ванну и сидит на кровати, набросив на плечи халат и втирая в ноги увлажняющий крем, а потом повернется к зеркалу и проделает то же самое с лицом – будет втирать крем нежными движениями подушечек пальцев. Ему захотелось быть рядом и смотреть, как она это делает, потому что воспоминания о ее ежевечернем ритуале были давними.

– Я трезвый, – были первые его слова.

– Хорошо, – ответила она, но без всякого воодушевления, и он не знал, что говорить дальше.

– Анна… Она не отвечала.

– Мне очень жаль, – пылко проговорил он.

– Мне тоже, Бенни. – Голос ровный, бесстрастный.

– Тебе не интересно, где я сейчас?

– Нет. Он кивнул, как будто ничего другого не ждал.

– Тогда спокойной ночи.

– Спокойной ночи, Бенни. – Она повесила трубку, а он подержал мобильный у уха чуть дольше. Он понял: она не верит, что ему удастся продержаться.

Может быть, она права.

Кристина поняла, что завладела его вниманием, и продолжала:

– В девятом классе средней школы я переспала с учителем. И с приятелем отца.

Но священник никак не среагировал.

– Что вы об этом думаете? – спросила она. Вдруг ей стало очень важно его мнение.

Он так долго медлил с ответом, что она встревожилась. Да слышал ли он, что она сказала? Слушал ли ее? Или просто она его завела?

– Я думаю, что вы нарочно пытаетесь шокировать меня, – сказал он, но при этом улыбался, и голос у него был мягким, как вода.

На секунду она смутилась. Подсознательно рука взлетела к волосам; пальцы принялись перебирать, теребить кончики прядей.

– Меня интересует другое: почему вы захотели меня шокировать. Вы по-прежнему считаете, что я буду вас осуждать?

Это была лишь часть правды, но она едва заметно кивнула.

– Я едва ли могу винить вас, потому что подозреваю: вы на собственном опыте убедились в том, что остальные реагируют именно так. Осуждают.

– Да, – кивнула она.

– Позвольте напомнить, что в христианстве проводится различие между человеком и поступком. То, что мы делаем, иногда неприемлемо Богом, но нас самих Он принимает всегда. А поскольку я некоторым образом делаю Его дело, Он ожидает того же самого и от меня.

– Мой отец тоже думал, что делает Божье дело. – Слова вырвались у нее непроизвольно – отголосок старого гнева.

Он поморщился, словно от боли, как будто она не имела права проводить такое сравнение.

– Библию использовали в разных целях. В том числе и с целью устрашения.

– Тогда почему Бог все это допускает? – Кристина понимала, что на ее вопрос нет ответа; во всяком случае, она никакого ответа не видела.

– Вы должны вспомнить…

Ее руки обмякли; у нее как будто ушла почва из-под ног.

– Нет, вы мне скажите. Почему? Почему Он написал Библию так, что всякий может толковать ее как вздумается? – Она слышала собственный голос – он делался все громче, все пронзительнее. Сейчас он выдавал бушующие в ней чувства. – Если Он так нас любит… Что я Ему сделала? Почему Он не позволил мне пойти по легкому пути – как, например, вам и вашей жене… Почему Он послал мне Вильюна, а потом позволил ему вышибить себе мозги? В чем мой грех? Он дал мне такого отца – какие у меня после этого были возможности? Если Он хотел, чтобы я стала сильнее, укрепилась, почему Он не сделал меня сильнее? Или умнее? Я была ребенком. Откуда мне было знать? Откуда мне было знать, что взрослые тоже дураки и все портят по глупости? – Ее слова звучали резко; она услышала себя как бы со стороны и остановилась. Сердито вытерла слезы тыльной стороной ладони.

Ответ священника опять поразил ее.

– У вас горе, – почти неслышно произнес он.

Она кивнула. И шмыгнула носом.

Он выдвинул ящик стола, вытащил оттуда коробку с бумажными носовыми платками и подтолкнул к ней. Отчего-то его отработанный жест ее разочаровал. Он привык утешать страждущих – она у него не первая такая.

– У вас горе, большое горе, – сказал он. Кристина притворилась, будто не замечает платков.

– Да.

Он положил большую веснушчатую руку на ее коробку.

– И это имеет отношение к делу?

– Да, – кивнула она. – Это имеет отношение к делу.

– И вы боитесь, – сказал он. Она кивнула.

Тобела закрыл рукой рот мужчины, приставил лезвие ассегая к его горлу и стал ждать, когда тот проснется. Тот проснулся, дернувшись всем телом и широко и дико раскрыв глаза. Тогда Тобела приблизил губы к самому его уху и зашептал:

– Если будешь вести себя тихо, я дам тебе шанс. – Дэвидс напряг мускулы, и Тобела почувствовал, насколько цветной силен. Он резанул его кончиком лезвия по коже, но легко – просто для того, чтобы тот почувствовал. – Лежи тихо!