Петербургская баллада - Страница 83
Я даже задумывался о консультации с психологом. Может быть, это обычная нимфомания и поддается какому-нибудь лечению? Но, поразмыслив, я отказался от этой затеи. Просто она так устроена, и никакими таблетками этого не изменить. Главное, что она всегда возвращается. Как-то слышал песню Пугачевой: «Я опять возвращаюсь к тебе, ты был прав, как всегда: без тебя в этой жизни уже не найти мне дороги… Бог накажет меня в страшных сумерках судного дня. Кто-то ж должен карать, раз уж ты меня вечно прощаешь? Но одно оправдание все-таки есть у меня: сколько раз уходила я, столько же раз возвращалась. Ухожу, ухожу, а потом в этом каюсь, на других погляжу и к тебе возвращаюсь. Ухожу, ухожу, от свободы хмелея, а потом, через день, я об этом жалею…» Стало быть, не один я такой… тряпочный. Просто о таком редко говорят, еще реже пишут или поют. А если и пишут, то явно не о себе — подсмотрев где-то, услышав, придумав. Однако проскальзывает и такое. Интересно, сколько таких, как я: «…Он любил ее, а она любила летать по ночам»? Наверное, все-таки мало. Но от этого осознания не легче и не тяжелее. Боль стала почти привычной, и выйти из того тупика, в который мы зашли, невозможно. Разве что сломав все стены. А мне холодно без этих стен. Было бы легче прогнать ее раз и навсегда. Но я знаю, что этого не хочу. И не могу… Так уж выпало. В любви и в дружбе равных нет. Кто-то больше берет, кто-то больше отдает. А мне выпало ждать. Удел, предназначенный женщинам, оказывается, не так легок для мужского плеча. Награда для меня эта любовь или кара? Наваждение? Вожделение? Болезнь? Любовь — это ее сияние, затмевающее разум, или мое собственное, освещающее ее и представляющее в ином свете? Кончится ли эта затянувшаяся эпопея, или до глубокой старости я буду ждать ее у окна, на смех одним и на зависть другим? Вряд ли… Она слишком свободна, чтобы быть верной, слишком современна, чтобы быть благодарной, и слишком красива, чтобы подарить себя кому-то одному. А раз так, то… Раз так… Значит…
Я проснулся с чудовищной головной болью. Такого со мной еще никогда не было. Видимо, водка, купленная в полуподвальном магазине, была там же и произведена. Нет у меня опыта приобретения качественного спиртного. Теперь буду осторожнее. Минут пять я постанывал, сжав голову ладонями и пытаясь определиться: кто я, где я и какого черта так долго и настырно звонит телефон? С трудом отыскал взглядом часы и удивился еще больше: десять утра. Первой мыслью было: проспал! Вторая разозлила: кто додумался звонить утром первого января?! Потом пришел испуг: не случилось ли что с Олей? Схватил трубку и, несмотря на попытку откашляться, голос получился хриплый, незнакомый:
— Кто?
— Строев, это ты? — опасливо поинтересовался в телефоне голос начальника отдела.
— Я. — Похмыкал, приводя голос в порядок, одновременно придумывая причину для своего состояния. — Сплю.
— Извини, Денис, но придется тебя разбудить, — перешел на официальный, не приемлющий возражений тон Григорьев. — Дело, не терпящее отлагательств.
— В десять утра первого января?! Это по работе, или…
— Увы, по работе.
— Что же такое могло произойти, что? Отдел сгорел?
— Типун тебе на язык! В порядке отдел. Просто здесь такое… Одним словом, срочно приезжай. Я уже на месте, до остальных дозваниваться смысла нет — они невменяемы. А ты, как я знаю, не пьешь, так что извини, но иногда подобная трезвенность во вред. Больше мне рассчитывать не на кого.
— Учту, — хмуро пообещал я, пытаясь ощупать себя руками и уяснить, во что я одет. — С этого дня начинаю жить как все люди…
— Не надо, — серьезно попросил меня Григорьев. — Редко, но случается, что это весьма кстати… Одним словом, срочно приезжай. Все, жду.
Легко сказать. Видел бы он меня сейчас… Оказывается, я и заснул прямо в костюме, а потому гардероб для выхода приходилось составлять заново. Учитывая мое состояние, это было непросто. Мятый костюм я бросил в угол, наспех принял контрастный душ (не помогло), выпил рассолу из баночки с огурцами (чуть не стошнило), побрился (умудрившись порезаться в трех местах безопасной бритвой) и, не придумав ничего более радикального для возвращения в чувство, вышел на улицу.
Сколько гадостей наговорено на питерскую погоду совершенно зря. Но этот новогодний день словно задался целью реабилитировать всех клеветников разом. Слякоть, мелкий противный дождь, ветер какой-то похмельный.
Я боялся, что поймать машину новогодним утром будет нелегко. К счастью, мои опасения не оправдались. Стоило выйти на обочину и поднять руку, как старая, потрепанная российскими дорогами «копейка» затормозила рядом, гостеприимно распахивая дверцу.
— На Тверскую, — сквозь зубы сообщил я, с трудом сдерживая рвотные позывы.
Водитель кивнул и понимающе полюбопытствовал:
— Что-то экстренное?
Я лишь кивнул в ответ.
— Понимаю. — Водителю было лет под сорок, типичный работяга с натруженными ладонями и обветренным лицом. — Даже похмелиться не дали… А я вот калымлю. За столом только чай и хлебал. Полтора часика посидел — и на «охоту». Честно говоря, и не жалею. Дома все равно бы жена всю душу вытянула: «Дай денег, дай денег»… Раньше, до «Пятнистого», как-то веселее было, не находишь? Столы, конечно, скуднее, но душевнее, праздничнее. А теперь и выходных больше, и праздники можешь справлять как угодно и где угодно. Если средства позволяют… А все равно не то…
Мои комментарии и мнения ему явно были не нужны. Требовался молчаливый собеседник, которому можно излить накопившееся и забыть о нем. Этакий «одноразовый психоаналитик». Я как нельзя лучше подходил на эту роль: мутило так, что боялся даже рот открыть.
— Я так полагаю, это из-за неуверенности в завтрашнем дне, — продолжал разглагольствовать мужик. — Встречаешь Новый год и боишься: а как хуже будет? И что характерно: вроде власть народная и сделано все по пожеланиям народа, но еще никто из тех, кого я подвозил, такой жизни не желал. А их немало — поверь. Правда, в мою «лохматку» простой народ садится. Те, кто на «Мерседесах» и «Тойотах», наверное, другое мнение имеют… Но сколько их, а? Ты знаешь, я начинаю любить дедушку Ленина. Всегда нос воротил, а теперь потихоньку понимать начинаю. У меня дочка — кобыла великовозрастная — семнадцать лет. Шляется ночами напролет, и слова не скажи. Начнешь воспитывать, чуть не матом посылает. Вот скажи: раньше такое возможно было?
Я помотал головой и тут же закрыл рот двумя руками.
— Совсем плохо? — участливо спросил мужик. — Давай я у какого-нибудь ларька приторможу? Впрочем, нет. Не поможет. Первое средства от похмелья — ледяная стопка водки и стакан горячего бульона. Тяжело, но надо… Как говорили опытные люди: «Подобное лечат подобным». Давай я тебя до кафешки какой довезу? Ты не сомневайся — подожду…
Я отрицательно покачал головой.
— Что ж у тебя такое срочное? — удивился мужик.
— Начальство, — с трудом выдавил я.
— А-а, — с пониманием протянул мужик. — Это ж надо таким зверем быть — человека первого января с утра пораньше на работу вытаскивать!.. Он что, из этих, из трезвенников?
— Нет, он как раз может себе позволить иногда… Это я непьющий…
Мужик посмотрел на меня с таким видом, словно я признался ему, что я переодетый Дед Мороз. И молчал всю оставшуюся дорогу.
Расплатившись, я вышел на Тверской и прошел в отдел. Григорьев сидел в своем кабинете, обхватив голову руками, и тусклым взглядом ласкал стоящую перед ним бутылку водки. К уголку его рта прилипла незажженная сигарета, а на столе стояла наполовину раскрытая банка шпрот.
— Тебе не предлагаю, — не отрываясь от «лекарства», сообщил он. — А сам не могу… Ты непьющий, а я — немогущий… Счастливый ты человек, Денис.
Я кивнул и сел (стоять было невмоготу — комната кренилась и ускользала из-под ног).
— Перестарался я в этот раз, — пожаловался Григорьев. — У меня знакомая девчонка, а у нее знакомые рокеры… Ох, и пьют, паразиты… Ладно, это потом. Еще раз прости, что выдернул тебя, но тут такое дело… Позвонил мне Алексеев из Василеостровского — помнишь такого? Он дежурить в праздник оставался. Интересное дело у них там вырисовывается. Задержали пьяного, пытавшегося продать порнографическую кассету. На наше счастье, человек, которому он ее настойчиво предлагал «всего за пятьсот баксов», — любящий отец. Непонятно? На этой кассете так называемое «черное порно». Изнасилование и убийство детей. Мужик оказался не робкого десятка, да и ради такого дела времени не пожалел: скрутил ублюдка и притащил в ближайший отдел. Пытались допрашивать своими методами — мужиков понять можно — такое раз в жизни увидишь, потом всю жизнь не забудешь… Но и этот поганец оказался крепким орешком — ни слова не сказал. Зато, протрезвев немного от подобного «приема», попытался повеситься в камере на обрывках собственной рубашки. Несколько странно, ты не находишь? Простые продавцы, даже толкающие подобную пакость, как правило, не вешаются… Алексеев мне привез эту кассету. Вот она.