Песнь гор - Страница 9

Он подался вперед и надел мне на голову свою шляпу.

— Нет, папа, оставь себе!

— Если ты заболеешь, кто о нас позаботится в путешествии, а? — Он потуже затянул шелковую застежку у моего подбородка.

Мы свернули на еще одну ухабистую дорогу, ведущую к тракту. Папа рассказал, что он называется Đường Cái Quan — дорога Кайкуан. Проложили его по приказу наших императоров, а французы потом приспособили для своих колониальных нужд.

Нам не раз приходилось останавливаться на пропускных пунктах и показывать разрешение на проезд. Французы пристально изучали наши документы, осматривали повозку в поисках контрабандного оружия для вьетнамских партизан, которые боролись с ними.

Папа знал, как говорить с этими солдатами, и вскоре я расслабилась. В тот час тракт был почти пустым. Нам попались только телега, запряженная тощей коровой, да группка крестьян с корзинами, полными овощей.

— Главное — никуда не сворачивать, и приедем прямиком в Ханой, — сказал папа.

Вдали послышался крик петуха, возвещавший о наступлении утра. На горизонте затеплился рассвет. Дождь перестал, и в воздухе повис густой туман. Вдоль дороги темнели пышные кусты, их силуэты напоминали гигантских зверей, готовых броситься на путника.

Дорога пошла в гору. За линией деревьев и изумрудными рисовыми полями показалась россыпь домиков, над которыми курился дым. Там матери и сестры готовили для своих семей завтрак.

Я обратила внимание на то, что рядом с трактом нет жилья, а значит, за едой и водой нам придется сворачивать на деревенские дороги, то и дело попадавшиеся на пути.

Ослабив поводья, я предалась мыслям о том, как вернусь домой и буду рассказывать близким про эти прекрасные дали. Буйволы размахивали хвостами, отгоняя мошкару, кружащую над их мясистыми задницами.

— Зьеу Лан… — позвал папа в ту секунду, когда я заметила впереди какое-то движение и испуганно округлила глаза. Деревья расступились, и стало видно несколько домов, полыхавших, словно факелы, и столбы черного дыма, устремившегося в пасмурное небо. Я услышала плач женщин и детей, крики мужчин, приказы на незнакомом языке. С силой натянула поводья. Буйволы остановились и, вытянув шеи, прислушались.

Я повернулась к папе. На его лице отпечатался страх.

— Это японцы. Японские солдаты, — не мигая, прошептал он. Я обернулась на горящую деревню. От нее отделилась группка мужчин. Вскинув ружья, они шли в нашу сторону.

— Назад! Назад! — Папа выхватил поводья у меня из рук и быстро развернул повозку.

— Папа, гляди! — я ткнула пальцем в ту сторону, откуда мы приехали.

На дорогу надвигалась огромная тень. Штыки винтовок поблескивали, точно глаза тигра. Два японских отряда зажали нас с двух сторон, отрезав путь к побегу. Как назло, рядом не оказалось ни одной проселочной дороги, на которую можно было бы свернуть. Я не могла различить лиц солдат, но они быстро приближались, и топот их сапог сотрясал землю.

— Конг! Вставай! — Папа нырнул под пальмовые полотна и затряс моего брата за плечо.

— Что случилось? — тут же подскочил Конг.

— Скорее, уводи сестру. Спрячьтесь у дороги в роще погуще. Что бы ни случилось, не выходите, пока я не позову. — Папа обернулся ко мне. — Идите!

Я спрыгнула с повозки, упала и кубарем покатилась по грязной дороге, раздавив шляпу. Она треснула с таким звуком, точно кто-то разом наступил на сотню тараканов. Конг подхватил меня, потащил к глубокой канаве, которая тянулась вдоль дороги, а потом и в рощицу. В канаве я потеряла сандалии. Иглы терновника вонзались в мои босые ступни. Веточки царапали по голове. Я прикусила губу, стараясь не кричать.

Затаив дыхание, мы наблюдали за происходящим сквозь крошечные просветы меж листьями. Папа развернул буйволов и погнал их на Ханой. Конг перебрался в следующую рощицу, я последовала его примеру. Мы старались не поднимать голов и ориентировались на звук буйволиных копыт.

Но вскоре он смолк. Из нашего убежища я увидела, что первая группа японских солдат преградила папе путь, а вторая надвигалась сзади.

— Стой! Что в телеге? — рявкнул мужчина на вьетнамском языке, но с сильным акцентом. Его легко можно было бы принять за местного, если бы не высокие ботинки и заправленные в них брюки. Один глаз у него опух и почернел — должно быть, после чьего-то удара. При себе у него были и ружье, и меч.

— Картофель, господин. Везу картофель в Ханой, — учтивым и спокойным тоном сообщил папа.

— Тебя что, мать хорошим манерам не учила? — выкрикнул мужчина с подбитым глазом. — Вы, вьетнамцы, кланяться нам должны. Кланяйся, и пониже!

Конг крепче сжал меня в объятиях и прикрыл рот ладонью.

— Тихо! А то нас убьют.

Папа спрыгнул с тележки и низко поклонился японцам.

Я перевела взгляд на вторую группу солдат, которые подоспели к повозке. Они тащили за волосы несколько молодых женщин. Рубашки и штаны у них были порваны, и сквозь эти дыры видны были бледные груди и ноги. По внутренней стороне бедер стекала кровь.

— Показывай, что везешь, — солдат с подбитым глазом щелкнул пальцами.

Папа приподнял полотно, служившее завесой, отодвинул доску. Солдат с подбитым глазом вместе с товарищами осмотрел содержимое повозки.

— Господин, это картофель для моих ханойских покупателей.

— Да к черту твоих покупателей! — Японец вскинул ружье и выстрелил в телегу. Остальные солдаты расхохотались и тоже стали палить по мешкам. Грохот выстрелов оглушил меня. Картошка посыпалась из повозки, прыгая по земле. Рот мой наполнился вкусом крови: я прокусила себе губу.

Ханой, 1973–1975

Бомбежки прекратились. Небо было таким синим, несмотря на дожди, что даже не верилось.

Мы с бабулей опустились на колени у руин нашего дома и стали собирать битые кирпичи в две бамбуковые корзины. Вскоре руки у нас стали оранжевого цвета, да и одежда тоже. Воронка от взрыва неподалеку наполнилась дождевой водой и поглядывала на меня мутным глазом.

Я подумала о том американском пилоте. Уж не он ли сбросил бомбу, оставившую эту воронку? Что с ним случилось? Есть ли у него тоже дочка?

Когда мы собрали кирпичи, бабуля взяла бамбуковый шест и веревками закрепила корзины на его концах. Я поморщилась, видя как она распрямляется с тяжкой ношей на хрупких плечах и нетвердой походкой направляется к воронке, стараясь ставить ноги пошире. Нагнав ее, я помогла высыпать содержимое корзин в лужу, похожую на мутный глаз. Осколки кирпичей с плеском упали на дно.

Мужчины, женщины и дети в разорванной одежде и лицами, точно у призраков, делали вокруг то же самое: хоронили руины своих домов в адских глазницах воронок.

— Мама Зьеу Лан, Хыонг! — услышала я вдруг.

Кирпич выпал у меня из рук. Мама… Она вернулась.

Я выпрямилась и побежала на голос, споткнувшись на ходу. В бледном дневном свете появилась фигура женщины на велосипеде, с какими-то вещами на багажнике.

— Мама! — крикнула я ей.

Мы устремились друг другу навстречу. Но когда я разглядела ее лицо, сердце так и замерло в груди. Это была моя тетя Хань, а вовсе не мама.

Тетя Хань прислонила велосипед к высокой груде осколков и побежала ко мне. Упала на колени, прижала меня к себе. Мне на лицо упали ее слезы.

— О, малышка Хыонг! Твоя мама еще не вернулась?

Я покачала головой и уткнулась тете в грудь в надежде почувствовать мамино тепло. Тетушка Хань, пятый ребенок бабули, была на восемь лет младше мамы. Жила она далеко отсюда, в провинции Тханьхоа, в родном городе ее мужа.

— Хань! — Тут уже подоспела бабуля и обняла нас обеих.

— Я так волновалась! Чуть с ума не сошла! — Тетушка Хань коснулась бабулиного лица, тела, рук — точно проверяя, цела ли она.

— Глупышка! Старую буйволицу так просто не убьешь, — со смехом сказала бабуля. В ее голосе звучала такая неподдельная радость, что и я невольно улыбнулась.

Помогая тетушке везти велосипед, я не могла отвести глаз от коричневого мешка на багажнике. Желудок сжимали голодные спазмы, но едва ли тетя могла привезти нам еды. Ее муж, дядя Туан, ушел на фронт. Сама она преподавала в начальной школе и возделывала в одиночку рисовое поле, а на свой скудный заработок содержала маленьких детей и хворых родителей супруга.