Песнь гор - Страница 67

Мама, Нгок, Тхуан, Хань, Санг, если увидите меня живым, прошу, найдите в себе силы разглядеть в немощном теле огонь, что пылает внутри. Он горит ради вас, ради наших предков, ради нашей деревни. Он пылает и молит вас о прощении. Пожалуйста, простите, что меня не было рядом. Пожалуйста, простите, что я воевал. Я бился не против вас, я бился за право на свободу.

Всегда и навеки ваш,

Минь

Я обессиленно опустила письмо. Невозможно было поверить, что дядя Минь решил стать солдатом, несмотря на возможность уклониться. С другой стороны, на его долю выпало немало несправедливостей. И он, как дядя Дат, ненавидел войну.

Бабуля с трудом поднялась и нетвердой походкой, словно тень, направилась к кровати.

— А вдруг он лжет, — тетушка Хань посмотрела на дядю Миня, рыдавшего в бабулиных объятиях. — Может, он убил брата Тхуана. Вот откуда у него письмо. Вот почему он трусил и не писал маме.

— Тхуан упомянул, что передаст письмо товарищу, который собрался на Север, — напомнил дядя Дат. — Эта деталь совпадает с письмом брата Миня. Наш старший брат не стал бы лгать, я это точно знаю.

На мамины глаза навернулись слезы.

— Но он ведь воевал на стороне кровожадных американских империалистов, бок о бок с этими чудовищами …

— Сестра, это всё треклятая война, — возразил дядя Дат. — Помнишь солдата-южанина, который тебя спас? И стрелка, который меня пощадил? Не все из тех, кто воевал на стороне врага, злодеи.

Мама прикусила губу.

— Сестры, — продолжал дядя, — не забывайте, как добр к нам был братец Минь. Он защищал нас от задир. Помните мальчишку, который кидал в нас камни по пути в школу? Помните, как братец Минь за нас заступился?

— А еще он строил плоты и катал нас по деревенскому пруду, — прошептала мама. — Однажды мне захотелось сорвать цветок с высокой ветки хлопкового дерева, и он полез за ним. Ветка обломилась, Минь упал… и как же он сильно ударился! Я бросилась к нему, а он давай смеяться! Сказал еще, что неплохо так подразмял себе задницу. И протянул цветок, целый и невредимый. — Мама заплакала еще горше.

— Такой уж он, наш старший брат Минь, — заключил дядя Дат. — Он наш брат. И это уже ничего не изменит.

— Детские воспоминания ничего не значат, — тетушка Хань тряхнула головой. — Даже если он не убивал Тхуана своими руками, это сделали его товарищи! — Она взглянула на часы. — Мне пора. Последний поезд отбывает в Сайгон через полчаса.

— Но мы же только приехали! — хором воскликнули дядя Дат и мама.

— Не могу ни минуты больше тащить бремя этой семьи, — отрезала тетушка Хань. — Я столько лет пыталась всем услужить, но никого не заботит, через что я прошла. Если братец Минь такой замечательный, попросите его разогнать всех задир в школе, где учатся мои дети. Тех, кто зовет моих детей Bắc Kỳ ngu — тупыми северянами. Тех, кто говорит, будто мы захватили Юг и отобрали работу у их родителей.

— Хань, очень тебе сочувствую, — сказала мама. — Почему ты нам никогда об этом не рассказывала?

— Ты была по уши в своих заботах, сестра. Да и чем ты могла бы помочь? Всем кажется, что моя жизнь идеальна, но это совсем не так. Вы хоть знаете, что из-за моего прошлого мужу снова и снова приходится доказывать верность партии? За ним установлен строгий надзор. Если узнают, что мой брат «из незаконных», будут серьезные последствия.

— Хань, я понимаю, что ты чувствуешь, — заверил ее дядя Дат. — Но ведь một giọt máu đào hơn ao nước lã — одна капля семейной крови — это больше, чем целый пруд воды. Мы говорим о родном брате, и он умирает.

Тетушка Хань поникла.

— Туан велел мне уехать, если окажется, что брат Минь «из незаконных». И я пообещала. Это обещание я нарушить не могу.

Я лежала на коврике и обнимала спину бабули. Она всё плакала и плакала, пока совсем не обессилела, и только тело сотрясала мелкая дрожь. Я уткнулась ей в рубашку. В горле у меня пересохло. Бабуля так старалась воссоединить нашу семью, а в итоге та снова рассыпалась.

Тетушка Хань, наверное, уже в поезде. Плачет ли она теперь так же горько, как когда уходила от нас? Долгие годы я мечтал стать такой же, как она, но теперь понимала, что положение у нее вовсе не завидное. Еще бы: разрываться между семьей и мужем, не зная, кому сохранить верность.

Грудь дяди Миня ритмично поднималась и опускалась. Интересно, о чем он подумал, когда тетушка Хань подошла попрощаться? Я думала, он примется умолять ее, чтобы она осталась, но дядя только стиснул ее ладони, улыбнулся и поблагодарил ее. Должно быть, догадался об истинных причинах отъезда, но виду не подал.

Я давно подозревала, что дядя Минь воевал за Южную армию, так что его письмо не стало для меня большим потрясением. И всё же в голове крутился вопрос: а не встречал ли он моего папу на фронте, не он ли заложил мины, оторвавшие ноги дяде Дату?

Как же мне хотелось, чтобы Там оказался рядом, заверил, что всё будет хорошо. Если бы я только могла опереться на его сильное плечо, пусть и на секунду, мне стало бы легче.

Там всегда меня поддерживал. Именно он неизменно становился первым читателем моих стихов, он убедил меня выучить английский. Он подолгу просиживал рядом со мной под масляной лампой — мы вместе переводили последние странички «Маленького домика в больших лесах». Я снова стала с этой книгой единым целым, снова услышала песни отца Лоры, и чем-то он напомнил мне моего.

— Там, — я позвала его по имени и проснулась. Дядя Минь и бабуля по-прежнему крепко спали. Обеденное время давно миновало, но зной ничуть не уменьшился.

Моя мама с дядей Датом куда-то отлучались, а теперь вернулись. Мы прошли на кухоньку за домом, и они показали мне еду, которую купили. Мама достала бумажный сверток с западными лекарствами. Оказалось, что они ходили в местную больницу и пытались убедить врачей повторно госпитализировать дядю Миня, но свободных коек не нашлось.

Когда дядя Минь проснулся, его вырвало кровью. Мама послушала его легкие и дала таблетки. Бабуля покормила его кашей. Зажав нос, он выпил очередную порцию травяного снадобья.

Бабуля не отходила от него ни на шаг.

— À à ơi, làng tôi có lũy tre xanh, có sông Tô Lịch uốn quanh xóm làng… À à ơi… — пела она ему.

Детские колыбельные о деревне среди бамбуковых зарослей и реке. Она и мне их пела.

Дядя Дат присел на кровать.

— Брат, что я могу для тебя сделать?

Дядя Минь коснулся его деревянных протезов.

— Мне так жаль, — прошептал он одними губами.

— И мне, брат. Надо было бежать за тобой и дядей Конгом. Авось я смог бы вам помочь там, на берегу реки.

Дядя Минь покачал головой. Потом схватил дядю Дата за руку и прижал ее к сердцу.

Весь следующий день дядя Минь был чрезвычайно оживлен. Он говорил, почти не умолкая. То были не жалобы, а светлые воспоминания о детстве рядом с мамой, братьями и сестрами, о собственной семье и жизни на Юге. Он упросил всех нас сесть рядом и рассказать побольше о жизни на Севере.

Когда он показал нам фотографии жены и детей, у меня из глаз хлынули слезы. Я всё смотрела на снимок, на котором дядя обнимал одной рукой мою тетушку Линь, смеющуюся в камеру, а другой — Тхиена и Нян, моих кузенов. Thiện Nhȃn означает «хороший человек». Мой дядя всю свою жизнь пытался сохранить добродетель, дарованную ему с рождения, и оставалось надеяться, что его близкие сумеют воплотить его надежды и чаяния за океаном, дать им прорасти в их новом доме.

В конце концов дядя Минь устал. Пришел католический священник и помолился за него.

— Ваш сын достойно пронес свой крест через всю свою жизнь, а теперь сможет воссоединиться с Христом на небесах, — сказал он бабуле.

Утром я проснулась от бабулиных рыданий. Рядом с ней тихонько лежал дядя Минь, обмякший и безмолвный.

Мы с дядей Датом и моей мамой опустились у кровати на колени, сложив руки на груди. Бабуля закрыла глаза, ритмично постукивая палочкой по деревянному колокольчику.