Пес по имени Бу - Страница 8

В состоянии опьянения отец совершал множество ошибок. К их числу относилось и невообразимо гнусное обращение с детьми, оставившее на моей психике неизгладимые шрамы. В течение двух или трех лет я жила в постоянном страхе перед отцом и его ночными визитами. Они начались, когда мне было около шести лет. Инстинкт самосохранения заставлял мой мозг вытеснять из памяти ужасы, которые я не могла контролировать. Спустя какое-то время все это слилось для меня в одно большое размытое пятно, потому что иначе я бы просто сошла с ума. Мой мозг выполнил свою задачу по моему спасению. Я никогда не знала, в какой из вечеров отец, направляясь в свою спальню, свернет ко мне. Я лежала в кровати, спиной к двери, и боялась услышать приближающиеся ко мне шаги. Я тревожно сворачивала и разворачивала угол простыни, надеясь, что он пройдет прямо к себе. В те вечера, когда он проходил мимо моей комнаты, услышав звук закрывающейся двери в спальню родителей, я позволяла себе расслабиться и заснуть.

В те же вечера, когда отец входил ко мне, он ложился рядом и приказывал мне помалкивать. Я закрывала глаза и лежала затаив дыхание. Огромная, пахнущая дымом ладонь накрывала мне все лицо, оставаясь там до тех пор, пока он не получал того, чего хотел.

– Не вздумай кому-нибудь об этом рассказать, – предостерегал меня он. – И особенно своей матери. Ты понимаешь, как сильно она будет уязвлена? Ты же не хочешь ранить мамины чувства?

В такие вечера, чтобы заснуть, мне приходилось представлять себе, что я смогла бы жить в своем шкафу, как в собственной маленькой крепости, в которую никому не будет входа. Как мне и было велено, я молчала. Собственно, у меня и слов-то не было, чтобы описать происходящее. Лишь годы спустя мне удалось слой за слоем соскрести с себя отвращение к себе и чувство неизбывного и грязного одиночества.

Да и с кем бы я могла поговорить? С сестрой? Она ясно давала мне понять, что моя особа ее не интересует. С братом? Ему было бы не все равно, но он не сумел бы меня защитить, да и я не смогла бы к нему с этим обратиться.

Дружба между детьми в нашей семье не поощрялась. Скорее наоборот, родители обращались с нами, как с участниками холодной войны, которых необходимо было всячески разделять и натравливать друг на друга, чтобы мы не объединились и не восстали против них. В нашем доме не было принято делиться своими мыслями и чувствами. Много лет спустя родители принялись изо всех сил маскировать все это неблагополучие, пытаясь создать образ счастливой семьи из уютного пригорода. Я вспоминаю об этом всякий раз, когда смотрю на снимки в фотоальбомах, составленных моим отцом после выхода на пенсию. Ему так хотелось представить нашу семью дружной и счастливой, что он вырезал из разных фотографий изображения членов семьи и склеивал их вместе, как будто мы на самом деле сидели рядом, радуясь нашей близости. Если присмотреться получше, то можно увидеть границы каждого изображения, драматическим образом отражающие реалии нашей жизни.

Мне не пришлось вырезать фотографии Аттикуса, Данте и Бу, чтобы составить из них изображение счастливой семьи. Я установила время совместных игр для всех троих. После обеда каждый из них получал косточку, которой мог наслаждаться в свое удовольствие в компании братьев. В остальное время мы с Данте служили буфером в отношениях Аттикуса и Бу, пока между ними не установилось гармоничное равновесие.

Самый большой комплимент, который я могу сделать своему брату, это сказать, что он был таким же замечательным братом мне, каким Данте стал для Бу.

Он всегда покрывал меня перед мамой и папой, помогая избегать незаслуженных наказаний. Ему также приходилось отводить меня на различные мероприятия вроде моего единственного фортепианного концерта. Чак ожидал моего выступления в углу учительской гостиной, заполненной гордыми родителями, и, наверное, так же сильно, как и я, мечтал о том, чтобы все это окончилось поскорее. Я выучила пьесу наизусть, потому что читать ноты мне было так же трудно, как и слова. Мы с Чаком знали, что я исполняю ее идеально, не считая одной ноты, которую абсолютный слух моего брата улавливал во время каждого исполнения. Даже если Чак смотрел телевизор в гостиной, он кричал мне оттуда:

– Си-бемоль! Лиза, это си-бемоль!

Эта фальшь приводила его в исступление, но я никак не могла ее исправить. Мышечная память намертво зафиксировала ошибку.

Когда подошла моя очередь и учитель положил передо мной лист с нотами, мои кисти свело судорогой. Я слышала, как нетерпеливо ерзают на стульях родители других детей. Мои пальцы отказывались расслабляться, поэтому я попыталась играть на фортепиано кулаками. Учитель вскочил с места и вытащил меня из-за инструмента, избавив потрясенную публику от моей постмодернистской выходки.

Чак молча помог мне собраться, и мы медленно пошли домой, как будто эта неторопливость могла рассеять мой стыд и облегчить объяснение с родителями. В последующие годы воспоминание о том, как Чак вел меня домой после поражения, нанесенного мне музыкальным инструментом, напоминало мне эпизод из «Убить пересмешника», когда Джим ведет домой грустную и пристыженную Скаут, одетую лишь в нижнее белье и гигантский костюм ветчины. Я уверена, что Чак выгородил меня перед родителями (которые, разумеется, не удосужились прийти на концерт лично), сообщив, что я играла прекрасно. Он знал, что любое упоминание о неудаче или конфузе способно в мгновение ока запустить маховик маминой ярости.

Сколько я себя помню, Чак всегда меня защищал и спасал, но особенно в память врезался один случай, который произошел в жаркий июльский день, когда мне было почти три года. Мы гостили у приятелей, где-то на полпути из Иллинойса во Флориду. Моя семья собралась вокруг стола на краю бассейна. Никто не заметил, что в глубоком конце бассейна, захлебываясь, барахтается малышка. Плавать я не умела, и надежды выбраться из воды у меня не было. То есть она была, но только в лице моего восьмилетнего брата Чака.

Я помню свой ужас. Со всех сторон меня окружала вода. Мне казалось, она давит на меня и пытается задушить. Мне не удавалось закричать, потому что я уже захлебывалась в этом пахнущем хлоркой море. Помню, как я подумала, что меня никто не слышит. Что было дальше, в моей памяти сохранилось плохо.

Как мне потом рассказывали, Чак увидел меня в бассейне и позвал взрослых. Но все были заняты подготовкой к заплыву и отмахнулись в полной уверенности, что он просто пытается привлечь к себе внимание. Тогда мой брат перешел к действиям и смело нырнул в воду, чтобы спасти тонущую сестренку. Плеск воды, потревоженной его прыжком и попытками вытащить меня из бассейна, наконец обратил на себя внимание, породив хаос. В качестве награды за смелость и доблесть, проявленные во время спасения сестры, Чаку за обедом вручили награду – шоколадный коктейль. Я, в свою очередь, была «вознаграждена» пожизненной боязнью воды и чувством неоплатного долга перед братом.

По собственному опыту я знала, как важны ранние стадии развития для формирования счастливой и гармоничной личности. И учла это при воспитании всех трех моих собак, особенно Бу.

История моего рождения стала таким испытанием для моего отца, что мне пришлось выслушать ее бессчетное количество раз. Я была зачата как раз тогда, когда его собственному отцу диагностировали рак желудка и дали от силы полгода жизни. Обычно сообщение о предстоящем рождении ребенка становится счастливым моментом для родителей. Но в моем случае оно было омрачено ожиданием смерти дедушки Чарли-старшего и вызвало досаду моей матери. Беременность была совершенно неожиданной и нежеланной.

Когда мы вернулись домой из больницы, меня поприветствовал Чарли-старший. Измученный и истощенный раком, он провел весь день, лежа на кушетке с новой крохотной жизнью на старческой груди. Мне было всего два дня от роду, поэтому мы были вполне довольны друг другом, проспав эти мучительные для нас обоих часы. В конце дня Чарли сообщил жене, что у него просто нет сил, чтобы остаться под крышей сыновнего дома на ночь, как они первоначально планировали.