Парторг 6 (СИ) - Страница 50

— Девушки цветы кидали, старики плакали. Но было видно, что люди радуются не нашему приходу, а просто концу войны, — он замолчал, глядя в одну точку. Я сидел молча, боясь даже шелохнуться.

Затем участие в заключительном аккорде Гражданской войны, разгроме белых и японских интервентов на Дальнем Востоке. В октябре 1922 года во время штурма Спасска Виктор Семёнович был ранен в пятый раз. Пуля пробила навылет левую руку и застряла в груди. Его вынесли с поля боя, и он снова оказался в госпитале. За годы Гражданской войны красный командир Андреев он был награжден двумя орденами Красного Знамени РСФСР.

Виктор Семёнович неожиданно достал и показал мне пожелтевшие грамоты, которые он оказывается постоянно носил с собой. Во время его рассказа о боях на Дальнем Востоке в голосе его слышалась гордость.

После выздоровления Виктор Семёнович по состоянию здоровья был демобилизован и направлен на партийную работу в Приморье. К нему приехала наконец-то жена и дочь. Там он занимался восстановлением народного хозяйства, помогал налаживать мирную жизнь.

— Владивосток тогда был город особый, — рассказывал он. — Контрабандисты, шпионы, белогвардейцы ещё по подвалам прятались. Приходилось и с ними работать, убеждать, что Советская власть — это надолго.

Он вспоминал, как создавал первые сельскохозяйственные коммуны, как учил крестьян новой жизни. Не все принимали, были и убийства, и поджоги.

Потом были годы мирной работы. Виктор Семёнович постепенно поднимался по партийной линии. В середине тридцатых годов он стал вторым секретарём Сталинградского горкома партии. Это был огромный регион с тяжёлой промышленностью, тракторным заводом, который гремел на всю страну. Работа кипела день и ночь. Виктор Семёнович отвечал за промышленность, за строительство и кадры. Он часто ездил по заводам города, встречался с рабочими, инженерами.

— Тогда казалось, что всё идёт правильно, — говорил он. — Мы строили новую жизнь, верили в светлое будущее. И вдруг такой удар.

Во время непрерывных чисток в середине тридцатых годов, будучи вторым секретарём горкома в Сталинграде, товарищ Андреев тоже попал под этот каток. Его арестовали ночью. Он вспоминал, как жёсткий свет лампы бил в глаза, как допрашивали сутками, требуя признаний в шпионаже, как сидел в одиночке Внутренней тюрьме НКВД на Лубянке. Там не были, но люди быстро сходили с ума.

— Именовали меня «врагом народа», — усмехнулся он. — А я всю жизнь народу и служил.

Несколько месяцев одиночества, потом бесконечные допросы, и снова одиночество. Но Виктор Семёнович не сломался. Помогло, наверное, то, что он видел настоящую войну и настоящую смерть. Там, в тюрьме, он вспоминал Царицын, Фрунзе, атаки белых и держался.

— Если бы не Ксения, не мысли о ней, может, и сдался бы. Но я знал, что она ждёт и верит.

После неожиданного освобождения Виктора Семёновича даже восстановили в партии. Его направили инструктором в один из захолустных райкомов Горьковской области. Это было понижение, ссылка, но он принял её как должное.

— Надо работать там, где нужен, — сказал он. — А в Горьком тоже люди живут, тоже заводы, тоже проблемы. А то, что попал в те жернова, наверное, где-то была ошибка. Но ведь разобрались.

В том захолустье товарищ Андреев встретил начало Великой Отечественной войны. Известие о нападении Германии застало его в служебном кабинете и он сразу же подал заявление с просьбой отправить на фронт, но получил отказ.

Официальной причиной отказа Виктору Семёновичу в разрешении пойти добровольцем на фронт было состояние здоровья. Раны и возраст давали о себе знать. Но учитывая его врачебное прошлое, ему предложили комиссарство в тыловом госпитале. Именно там мы с ним и встретились. Я тогда лежал после ранения под Сталинградом.

Мне сразу же вспомнились те страшные дни и недели и как товарищ комиссар госпиталя помог мне подняться на ноги. Возвращение в Сталинград было для него совершенно неожиданным. На подобное он уже и не рассчитывал. Теперь он смотрел на развалины и вспоминал, каким был город до войны.

— Тракторный завод, где я столько раз бывал, — говорил он. — Теперь там руины. А ведь мы его строили всей страной. Горько было, хотелось выть. Ты, Егор, не представляешь чего мне стоило держать себя в руках.

Ксения Андреевна после окончания университета всю жизнь проработала врачом в поликлиниках и больницах. Никаких служебных потрясений у неё не было, даже когда супруг сидел на Лубянке. Она продолжала лечить людей, скрывая от всех своё горе.

Виктор Семёнович рассказывал, как жена однажды пришла к нему на неожиданно предоставленное свидание, спокойная и сдержанная. Она ни разу не упрекнула его за случившееся.

— Она сильная, — сказал товарищ Андреев о своей супруге. — Настоящая русская женщина. Всё вынесет, всё стерпит, лишь бы близким было хорошо.

Единственная дочь Лена после окончания школы уехала в Москву. По стопам родителей она окончила медицинский факультет МГУ, который уже стал Первым Московским медицинским институтом. В студенчестве она вышла замуж за своего будущего армейского политработника. В 1935 году у них родился сын. Её муж служил в отдельном саперном батальоне и погиб в финскую кампанию. Лена осталась одна с ребёнком. Виктор Семёнович рассказывал, как тяжело она переживала гиель мужа.

— Писала мне: папа, он такой хороший был, почему так всё? А я что мог ответить? Война, Егор, ты сам знаешь, она всегда забирает лучших'.

Перед войной дочь Виктора Семёновича жила в Харькове с родителями мужа. Они были пожилыми людьми, нуждались в заботе. Лена работала в местной больнице, сын ходил в школу. Когда началась война, Виктор Семёнович пытался добиться чтобы дочь с родителями мужа и сыном эвакуировались. Когда с ними оборвалась связь, он надеялся, что они успели эвакуироваться, но надежда быстро испарилась. Когда после несколько месяцев не было никаких вестей.

— Ты знаешь, Егор, хотя я и неверующий, а всё равно молился. Сразу вспомнились все молитвы, которые когда-то в детстве знал. Я ведь даже в тюрьме их не вспоминал, а здесь сразу на ум сами пришли, — это признание было таким неожиданным, что я даже перестал дышать.

О своей совместной службе с товарищем Сталиным во время Гражданской войны Виктор Семёнович никогда не распространялся. Только как-то сказал всего несколько слов, что они встречались в Царицыне и на Польском фронте. Ничего он не говорил и о знакомстве с Анной Николаевной. О нем я узнал от неё.

Мне это было совершенно понятно: именно такое немногословие, возможно, спасло его во время ареста. Виктор Семенович умел держать язык за зубами. Лишь однажды, после его вызова в Москву, он как-то вдруг сказал:

— Товарищ Сталин фигура сложная. Я его уважаю как вождя, но… многое можно было бы и по-другому сделать', — больше он не добавил ни слова, и я не стал расспрашивать.

А вот про всё остальное Виктор Семёнович сейчас рассказывал интересно и увлечённо, особенно о Гражданской войне. Глаза его загорались, голос крепчал, и он словно молодел на глазах. И слушая его, я воочию представлял конную лаву Первой Конной, то, как легендарные тачанки отражают кинжальным пулемётным огнём атаки белой конницы. Я его словах как бы слышался топот копыт, свист пуль, крики «ура». В его рассказе было что-то такое, от чего захватывало дух даже у меня, прошедшего ад Сталинградской битвы.

Я видел ужасы современной войны, но в его историях была какая-то особая, революционная романтика, которая, несмотря на всю жестокость, заставляла сердце биться чаще.

Он рассказывал, как однажды под Царицыном их отряд попал в засаду. Белые казаки окружили со всех сторон.

— Командир наш, бывалый рубака, скомандовал: «В штыки, братцы!» и мы пошли. Я тогда впервые в жизни убил человека, белого офицера, заколол штыком. Страшно было, а потом ничего, привык. Война есть война'. После этих слов он замолкал и долго смотрел в одну точку. Я не решался нарушить тишину, вспоминая как это было первый раз у меня тоже во время штыковой атаки, в которую мы поднялись от безысходности, решив что лучше умереть в бою.