Парторг 6 (СИ) - Страница 5

Больше ничего не требовалось. Все подняли стаканы и выпили. Андрей тут же разлил «Мадеру», вино было тёмным и чуть смолистым. Вера Александровна, пригубив, поставила свой стакан, и вышла в коридор. Маша тихо поднялась следом. Я не пошёл: в некоторых случаях матерь и дочь лучше оставить вдвоём.

За столом говорили негромко. Вспоминали довоенное время осторожно, как трогают что-то хрупкое. Лена рассказала, как до войны ездила в Кисловодск и там ела шашлык из настоящей баранины, и теперь, глядя на тушёное мясо, не могла решить, лучше оно или хуже. Андрей сказал, что лучше потому что здесь. Женя засмеялась. Постепенно разговор стал живее.

Пельмени расхвалили все. Женя Светлова спросила у Анны Васильевны рецепт, и та вполне серьёзно ответила, что никакого рецепта нет: просто нужно не жалеть мяса и лепить руками, а не мыслями. За столом засмеялись, по-настоящему и впервые за весь этот долгий день. Андрей сказал, что это формулировка для устава. Анна Васильевна посмотрела на него с неожиданным одобрением.

Потом немного танцевали, патефон с довоенными пластинками принесла Анна Васильевна. Я танцевал только с Машей. Неожиданно у меня это получилось несмотря на мой протез. Андрей был на расхват, с ним по очереди танцевали Лена и больше всего Женя, они определенно друг другу понравились.

Старшие женщины сидели и смотрели на нас и по выражению их лиц было понятно о чем они думают и кого вспоминают, все трое уже вдовы.

Разошлись около одиннадцати. Андрей и Анна Николаевна на нашей «эмки» поехали домой, а Лена на ночное дежурство в госпиталь, Михаил специально приехал к этому часу. Женя жила рядом и ушла пешком. Лена помогла убрать посуду и попрощалась с нами и двери в свою комнату. Анна Васильевна уходила последней. Уже стоя в пальто у двери, она негромко сказала:

— Хорошо, что вы поженились. Время сейчас такое, нельзя откладывать.

Она пожала нам руки, неожиданно крепко, по-мужски, и вышла.

Стало тихо. Вера Александровна убирала помытую посуду, аккуратно расставляя чистые тарелки. Маша стояла у окна и смотрела на тёмную улицу. Я подошёл и встал рядом. Она не обернулась, только чуть подалась ко мне плечом.

За окном был Сталинград сентября сорок третьего. Строительные леса, прожекторы на стройке панельного завода и сохраняющиеся запахи, стоящие здесь уже второй год. И где-то очень далеко, за горизонтом, всё ещё война.

Когда начался аврал с расширением панельного завода, я решил, что хватит тянуть резину, и взялся форсировано сдавать экзамены за третий курс. Стало просто не по себе: все мои товарищи вкалывают, выкладываются до последнего, а я буду выполнять решения бюро горкома и сачковать, якобы учусь. Нечестно это: перед ними, городом и самим собой.

Поэтому я сразу сдал экстерном два предмета: железобетонные конструкции и организацию строительного производства. После этого поговорил с Виктором Семёновичем и дал ему честное слово сдать экстерном оставшиеся предметы третьего курса ещё до конца года. Он принял моё обещание к сведению и сказал, что при таком раскладе возражать против нарушения требований бюро горкома не станет. А я сразу же влился в общий ритм работы наравне со всеми.

Но утром двадцать шестого сентября, после первой нашей брачной ночи, вставать и ехать куда бы то ни было мне совершенно не хотелось. Впервые за долгие месяцы я просто лежал и думал о том, как хорошо, когда есть выходные: можно никуда не спешить, не торопиться, а лежать вот так, слушать тихое дыхание жены, спящей у тебя на груди, и ощущать тепло её тела. В голове появились мысли что в жизни всё устроится: город поднимется из руин, дети, которые народятся здесь через несколько лет, никогда не узнают, каким он был в эти страшные годы. И это хорошо.

Вечером, когда мы стали раздеваться, я с замиранием сердца ожидал реакции Маши на мою культю. Вдруг её вид окажется ей неприятен? Вдруг она отвернётся или скажет что-нибудь невпопад, стараясь скрыть смущение? Я и сам не мог сказать, чего боялся больше: явного отвращения или вежливого безразличия, за которым всё равно угадывается что-то нехорошее. Но она сначала просто никак не отреагировала, а когда мы легли, вела себя в интимной обстановке так, чтобы не поставить меня в неловкое положение. Ни единого лишнего взгляда, ни тени неловкости. За такую тактичность я был ей безмерно благодарен. Всё равно червячок сомнений и страха сидел внутри, но она его прогнала, умело и нежно. Я понял, что не ошибся, моя жена умная женщина, и от этой мысли стало легко.

На стене прямо перед кроватью висели большие часы в темном деревянном корпусе. Такие часы, наверное, в России выпускали и до революции, по крайней мере по внешнему виду определить их возраст невозможно.

Я лежал и смотрел, как минутная стрелка неумолимо ползёт к двенадцати. Скоро семь утра. В восемь надо быть в горкоме, а так не хочется вставать и тревожить Машу. Я слушал её ровное дыхание и уговаривал себя не смотреть на часы ещё хотя бы пять минут.

Я услышал, как в соседней комнате поднялась Вера Александровна. Вот она прошла по коридору. Скрипнула половица у двери в кухню. Звякнула заслонка печи. Потом тихий шорох: она укладывала щепу и бумагу для растопки. Значит, скоро запахнет дымком и нагревающимся чугуном. Стрелка перевалила за двенадцать и пошёл восьмой час, пора вставать.

Маша проснулась сразу же, стоило мне пошевелиться. Она бросила взгляд на часы, приподнялась и поцеловала меня. Волосы у неё были растрёпаны, и от этого она казалась моложе и беззащитнее, чем обычно. Она сказала:

— Доброе утро. Давай вставать?

— Доброе, — ответил я и на секунду прижал её к себе, просто чтобы запомнить это. Запомнить это наше первое супружеское утро, чтобы оно всегда было со мной. Маша потёрлась щекой о моё плечо и начала подниматься.

Через полчаса мы втроём сидели на кухне. Печь уже топилась, и в комнате было тепло. На столе стоял чайник, три чашки и остатки свадебного пиршества. Со вчерашнего вечера еды оставалось столько, что хватит на пару дней. Вера Александровна разлила чай и без лишних слов подвинула Маше блюдце с нарезанным хлебом.

Маша взяла кусочек нашего трестовского хлеба, намазала тонким слоем сливочного масла, положила сверху малиновое варенье. Посмотрела на это несколько секунд и произнесла:

— Как будто нет войны. Как будто снова мирное время…

В её голосе её прозвучала такая интонация что я не сумел точно разобрать. В ней была тоска, сожаление, грусть и ещё что-то, чему никак не подобрать названия. Что-то острое и тихое одновременно:

Голос у Маши дрогнул. Она положила кусочек хлеба на блюдце перед собой и не прикасаясь к нему, стали глядеть куда-то мимо нас. В то место, которого здесь, в кухне, не было. В какое-то другое время.

Я не знал, что сказать. Это было именно то, о чём думать вслух не хотелось, потому что слова делали это не прошлым, а настоящим. Вера Александровна молча накрыла её руку своей ладонью. Подержала так, а потом мягко и нежно сказала:

— Всё хорошо, Машенька. Наши беды кончились. Впереди будет радостная и счастливая жизнь. Ты молодая, у тебя хороший муж, у вас будет семья. Ты ещё вспомнишь эти годы и скажешь, что именно тогда всё начиналось. Давай допивай чай, с минуты на минуту за Георгием приедет машина, тебе надо его проводить.

Маша кивнула. Взяла чашку обеими руками, как будто хотела согреться, хотя в кухне уже было тепло. Маленькими глотками стала пить чай откусывая кусочки своего бутерброда.

Михаил приехал ровно без двадцати восемь, как и было условлено. До партийного дома ехать не больше десяти минут, значит, ровно в восемь я буду на месте.

Маша вышла проводить меня в коридор

— Возвращайся к обеду, если сможешь, — сказала она тихо и на секунду прижалась лбом к моему плечу.

— Постараюсь, — ответил я.

Сегодня воскресенье и у Маши законный выходной. Весь день она проведёт дома в честь своего бракосочетания. Я надеялся злоупотребить служебным положением: приехать на обед, а вечером, выполнив постановление бюро горкома, вернуться домой к восьми.