Парторг 5 (СИ) - Страница 48
Я задумываюсь. Логика в его словах есть, и немалая.
— Хорошо, допустим, — медленно киваю я. — Предположим, я соглашусь. Но возникает практический вопрос: а где вы вообще возьмете посадочный материал? Даже для пяти гектаров потребуется немало семенных клубней. Топинамбур ведь сейчас никто не выращивает.
Антонов заметно оживляется, довольная улыбка появляется на его изможденном лице:
— А вот тут, товарищ Хабаров, нам действительно повезло! Можно даже сказать, нам улыбнулась судьба. На наших землях сохранился дикорастущий топинамбур. В тридцать седьмом году здесь тоже, как и везде по стране, пытались его возделывать по указанию сверху. Выделили несколько участков, посадили с помпой. Потом все это дело забросили, когда проект свернули. Так вот, остались заброшенные делянки одичавшего топинамбура. Растение-то невероятно живучее, неприхотливое, вот и переждало оно все эти годы, все передряги, размножилось само собой. Я специально ездил осматривать те участки. Клубней там как раз хватит засеять наши пять гектаров. На большее, конечно, семенного материала пока не будет, но нам сейчас и не надо больше. Начнем с малого, докажем перспективность, потом расширим масштабы.
Я встаю и начинаю медленно прохаживаться по кабинету, заложив руки за спину. Эта привычка у меня стала появляться недавно. Идея, конечно, заманчивая и соблазнительная. Если подойти к делу с умом, грамотно, с научной, академической точки зрения, действительно можно минимизировать риски, снизить их до приемлемого уровня. Оформить все как научный эксперимент, обставить соответствующими протоколами и отчетами.
С другой стороны, любое, даже вскользь упоминание проклятого топинамбура — это как красная тряпка для быка, для определенных людей в органах государственной безопасности. Они ведь сразу, немедленно вспомнят дело Вавилова, начнут искать параллели, копаться, вынюхивать вредительство. А там недалеко и до ареста. В наше время лучше десять раз перестраховаться, чем один раз попасться.
Но с третьей стороны, мы же не можем, не имеем права отказываться от перспективных, многообещающих культур только из-за страха, из-за опасений. Наука должна двигаться вперед, несмотря ни на что. Вот только все нужно продумать заранее, до мелочей, до последней запятой в документах.
— Хорошо, Владимир Андреевич, — останавливаюсь я наконец перед его столом и смотрю ему прямо в глаза. — Давайте попробуем. Но только на тех жестких условиях, которые вы сами обозначили, и даже жестче. Пять гектаров и ни одного метра, ни одной сотки больше. Это абсолютное условие.
— Разумеется, — быстро кивает Антонов.
— Весь проект оформляем исключительно как научно-исследовательскую работу по селекции и агротехнике. Никакого производственного плана, никаких обязательств по валовым сборам. Все строго в рамках научного эксперимента. Каждый этап работы тщательно, дотошно документируем. Протоколы наблюдений, замеры, фотографии, подробнейшие отчеты. Все как положено в серьезной научной работе. Понятно?
— Совершенно понятно, товарищ Хабаров, — радостно и облегченно кивает Антонов.
— И еще одно, очень важное условие, — добавляю я максимально строго, чтобы он понял всю серьезность. — Членов рабочей бригады отберите с особой, придирчивой тщательностью. Мне нужны абсолютно надежные люди, проверенные, которые понимают, что работают на науку, на будущее, а не создают очередную авантюру. И желательно, очень желательно, чтобы у всех была безупречная анкета, чистая биография. Без родственников за границей, без репрессированных родных, без темных пятен. Вы меня понимаете?
— Само собой разумеется, — серьезно кивает Антонов, его глаза превратились в щелочки, еще бы ему не понимать. — Я уже составил предварительный список кандидатов. Все надежные, все идеологически выдержанные.
— Отлично. Ну а теперь, — меняю я тему, возвращаясь к основной цели своего визита на станцию, — давайте переходите к главному вопросу. Докладывайте подробно о вашей готовности встречать гостей из-за океана. Каковы конкретно ваши планы? Где собираетесь размещать американских специалистов? Первая партия, как я понимаю будет человек сто, не меньше.
Антонов с явным облегчением, разговор о топинамбуре явно давался ему нелегко, раскрывает другую папку, на этот раз значительно более толстую, набитую бумагами, и начинает обстоятельный, детальный доклад о подготовке к приему американских специалистов по птицеводству и животноводству.
Слушая его размеренный, спокойный рассказ о планах размещения американцев, о выделенном транспорте, о переводчиках, я мысленно анализирую перспективный план развития станции, который руководство опытной станции подготовило специально к моему сегодняшнему приезду. Крупных, принципиальных недостатков в этом плане я при первом чтении не увидел. Все вроде бы правильно, грамотно, профессионально расписано: сроки, ресурсы и персональная ответственность. Конечно, планы на бумаге — это прекрасно, это необходимо. Но мы-то собираемся заниматься делом совершенно новым, которым в нашей огромной стране еще практически никто толком не занимался.
Отдельные робкие, несмелые опыты в довоенные годы в расчет не идут — это была скорее игра в науку, имитация деятельности, чем настоящая серьезная работа. Несколько небольших птицеферм, где кур держали почти как в деревне, только чуть более скученно. Никакого научного подхода, никакой системы.
А у нас планируется создать первые в Советском Союзе настоящие промышленные бройлерные птицефабрики, куриную и индюшиную. Плюс современную ферму крупного рогатого скота чисто мясного направления, со специализированными породами. Это же совершенно, принципиально новое дело для СССР! До войны у нас вообще не занимались промышленным производством мяса птицы в таких масштабах. Разводили кур в основном для яиц, мясо было побочным продуктом. А теперь должны будем не только давать товарную продукцию для восстанавливающегося из руин Сталинграда, кормить город качественным мясом, но и поставлять племенное поголовье, породистую птицу и скот в хозяйства всей области, обучать специалистов, разрабатывать методики. Задача грандиозная, невероятно масштабная и столь же невероятно ответственная.
— Владимир Андреевич, — прерываю я его подробный доклад о кормах и кормокухнях. — Давайте поступим следующим образом. Мне пора заканчивать, подводить итоги нашей встречи и возвращаться в город. У меня сегодня вечером назначено важнейшее совещание в Верхнем поселке.
Я посмотрел на настенные часы, массивные, с боем, еще довоенные. До начала совещания остается чуть больше трех часов.
— Американцы, по последней информации, прибудут в ближайшие два дня, максимум три, — продолжаю я уже более деловито. — Точная дата пока не известна, зависит от транспорта, но они уже из Баку выехали. Так что времени у нас в обрез. Сегодня же собирайте свой мозговой центр. И еще раз, очень внимательно, придирчиво, — я кладу руку на толстую папку с планом, на обложке которой каллиграфическим почерком было старательно выведено «Перспективный план развития Сталинградской областной опытной сельскохозяйственной станции на 1943–1947 годы», — все тщательно, по пунктам проанализируйте. Пройдитесь по каждому разделу, по каждой цифре. Подумайте критически, что может пойти не так, где у нас слабые, уязвимые места. Что нужно усилить в первую очередь, куда бросить дополнительные силы.
— Обязательно сделаем, товарищ Хабаров, — серьезно кивает Антонов, записывая что-то в блокнот.
— Завтра утром, ровно к девяти часам, жду от вас подробнейшего доклада о полной готовности к работе с американскими специалистами. Доклад должен быть предельно конкретным, с цифрами и фамилиями: сколько людей задействовано, где именно размещаем гостей, какой транспорт выделяем и кто конкретно за него отвечает, кто персонально, пофамильно отвечает за каждый участок работы, за каждое направление. Все до мелочей, до последнего гвоздя. Никаких общих слов и обтекаемых формулировок. Ясно?
— Будет исполнено, товарищ Хабаров, — Антонов встает и мы прощаемся.