Отбор для Слепого (СИ) - Страница 38
Таким образом, получив полный карт-бланш, я очень быстро нашел Регину. Собственно говоря, это было нетрудно сделать, потому что ее, неожиданно раздавшийся, дикий крик из подвальной части здания было слышно даже на улице. Я был уверен, что Регину там, по меньшей мере, пытают или насилуют, поэтому несся вниз чуть ли не кубарем, и быстро отыскав нужную дверь, благо у Техников повсюду в коридорах висели на стенах какие-то хитроумные тускло светящие, но все-таки разгоняющие непроглядную темень, лампы, ворвался в комнату.
Когда я увидел, что происходит и понял, что на нее напала крыса, то, в первую секунду, даже испытал совершенно неуместное облегчение. А дальше… Я совершенно не задумывался о своих действиях, в мыслях было только: "Быстрее-быстрее-быстрее". Я знал, на что способны вот такие вот, кажущиеся на первый взгляд, не смертельно опасными, не очень уж и большими, животные. Руку перекусить? Да запросто! Звери под воздействием радиации мутировали — стали не только более агрессивными, ненавидящими людей, но и более крупными, сильными, изобретательными, жестокими и, конечно, более живучими, чем двадцать лет назад.
…Когда обмякшая крыса была отброшена в сторону, а вытертый о ботинок нож засунут на место, я распрямился и был неожиданно атакован Гайкой. Она сама, по собственной воле буквально вцепилась в меня, обхватив обеими руками за шею, прижавшись всем телом. Испугалась… В душе шевельнулось чувство жалости, смешанное с радостью от того, что я все-таки успел вовремя, а еще… желание защищать и дальше, не давать в обиду, вот именно эту, мою женщину…
— Забери меня, пожалуйста, отсюда…
Шепотом в шею. Пальцы поглаживают мой затылок и почему-то от этого, скорее всего, не осознаваемого ею, движения по моему телу бегут мурашки, как от самой изощренной ласки. И ведь понимаю, что она — в шоке, что рука прокушенная вот-вот начнет болеть, и нужно, как можно быстрее, обработать ее, перевязать. Чувствую даже, как из раны капает мне зашиворот кровь, и не могу оторваться — она сама, впервые, пусть при таких обстоятельствах, но все же… И это почему-то очень важно для меня. И слова ее заставляют спросить, еле-еле проглотив комок в горле:
— Поедешь со мной навсегда?
— Что ты имеешь в виду? Ты хочешь навсегда остаться в Солнечногорске?
— Нет. Хочу, чтобы ты со мной была. Где хочешь. Хоть здесь, хоть у Северных, хоть в Солнечногорске…
Она замирает, испуганно отстраняется, и я понимаю, что слишком рано, что не нужно было пока, что приручить, заставить доверять было необходимо медленно, неторопливо, расчетливо, а не вот так — с места в карьер. Но поздно. Уже сказано. А слово, как известно, не воробей. И уже повернувшись, потянув ее из комнатухи за здоровую руку наружу, я вдруг остановился, пораженный ее горестным шепотом:
— Поеду. Всё равно никому больше не нужна…
43.
— Богдан, зови наших! Пусть на всякий случай держатся рядом с нами! — понять, как поступит глава клана Техников, когда я приведу в общий зал найденную Регину, я не мог, поэтому решил подстраховаться и держать своих парней наготове.
И оружие тоже. Да, Техники — наши союзники, да, они поклялись вместе с десятками других кланов, в верности Северной группировке, но место предательству в нашей жизни есть всегда. А тем более, когда дело касается женщины — это непреложная истина, о которой мы говорили под смешки молодежи с Пророком по пути в клан Техников.
От меня не укрылось, как испуганно дернулся кудрявый гайкин шеф в сторону двери, когда мы с ней вошли в комнату. Но Пророк остановил его:
— Серафим Гидеонович, Антон знает о цели нашей поездки. На всякий случай предупреждаю вас — если завтра мы не приедем к обеду, сюда к вечеру примчится целая армия, которая камня на камне не оставит.
— Да я не… я просто… насчет ужина распорядиться, — потерянно, чуть ли не шепотом, проговорил он.
— Мы не будем ужинать. Не стоит беспокоиться.
— Лучше дайте нам какие-либо лекарства и воды с бинтами, — кровь капала на пол, а Регина бледнела всё больше, так, что казалось, вот-вот рухнет в обморок. Ее шеф все-таки выскользнул за дверь, а я взглядом показал одному из бойцов следовать за ним, чтобы не вздумал дурить.
— Пророк, может, перевяжем ее и поедем к себе?
— Серьезная рана?
— Да не так, чтобы серьезная — крыса укусила — пусть бы Рыжая посмотрела, вдруг какой укол сделала… от бешенства там.
— Хорошо. Перевязывай и поедем.
Он ничем не показал свое недовольство и уж тем более расстройство, но я почему-то подумал, что Слепой не хочет возвращаться, он всем сердцем рвется к Новгороду. Я решил отвести Регину к нам, а утром, как и собирался, отправиться за Мастером, которого до сих пор мысленно звал исключительно Сашей.
Пророк вышел с гайкиным шефом, который старательно отводил глаза от раненой Регины и делал вид, что он не причем.
Перевязка не заняла много времени — промыв рану, я смазал края ранок зеленкой, перетянул руку чистыми тряпками, к бинтам, похоже, не имеющими никакого отношения. Регина ничем не показывала, что ей больно — терпела, ни разу не дернувшись, хотя укусы были глубокими, края ранок — рваным, а рука заметно припухла. А я, обрабатывая, перевязывая, смотрел на ее пальцы, на мозоли на ладонях, на въевшийся, не отмывающийся мазут, на очень коротко обрезанные ногти и думал о том, как же много ей приходится работать, как трудно живется вот этой одинокой женщине с тонкой девичьей фигуркой и полными боли огромными карими глазищами. Мне было так жаль ее, что, не подумав о последствиях, я неожиданно для самого себя прижался к ладошке здоровой руки губами и удивленно отметил, что она не вырвала руку, что сидела все также спокойно передо мной. А когда отстранился сам, собираясь встать и идти вместе с ней к машине, она вдруг положила ладонь на мою щеку — несмело и медленно, заставляя мое сердце сжаться от нежности к ней, от желания вновь стиснуть в своих объятиях, прижать к себе изо всех сил и держать так всю жизнь.
Я сам не понимал, что со мной происходит — мне нравились разные женщины, многие, а иногда и несколько сразу, я легко завоевывал их и легко расставался, чаще по своей собственной воле. Только однажды несколько лет назад я был готов жить вместе с женщиной, стать парой, семьей или как там сейчас правильно было бы называть подобные союзы. Но Маша ушла к другому, не сумев смириться с моими интрижками на стороне. Вот тогда-то впервые я почувствовал что-то похожее на чувство.
Но сейчас… Это было не так, иначе, как-то ярко, сильно, непонятно и тревожно. Я не мог определиться, какое из чувств к этой женщине преобладает в моей душе — симпатия, жалость, желание защищать, заботиться, или раздражение, злость, или… или вот это стремительно охватывающее всё тело возбуждение, которое волной от ее ладони, поглаживающей щеку, неудержимо течёт ниже, заставляя реагировать обычным и вполне объяснимым образом.
Я не властен над собственными глазами — они закрываются от удовольствия, от осознания того, что она не отстраняется, испугавшись своей смелости, а наоборот, пальцы с по-мужски грубоватой кожей, но при этом чувственные и нежные, легко пробегают по моим бровям, поглаживают лоб, по висками спускаются к скулами, а потом — касаются ресниц, обрисовывают нос и спускаются к губам… Я понимаю, что не дышал все это время только тогда, когда ее трусливые пальцы огибают губы и касаются линии подбородка!
Вот интересно, о чем она думает? Поднимаю глаза и от неожиданности на секунду зажмуриваю их снова — она улыбается! Она улыбается так искренне, так завораживающе красиво, ее глаза искрятся, а на левой щеке появляется ямочка, что я не в силах удержаться от соблазна — осторожно и медленно, чтобы успела отодвинуться, если захочет, чтобы понимала, что я ничего против воли не стану… не смогу… Я тянусь к ней, притрагиваюсь губами к уголку ее, всё еще изогнутых в улыбке, губ и, не уловив желания отстраниться, припадаю к ним с диким удовольствием, с наслаждением, с радостью от того, что она сейчас не спит и не сопротивляется, а значит, что-то тоже чувствует… ко мне!